Первые дни нового года я занимался тем, что передавал своему преемнику управление, государственную казну, счета, а также топографическую роту, и, только когда я получил необходимые расписки и была издана инструкция, подтверждавшая назначение полковника на новый пост, я почувствовал себя свободным и смог беспрепятственно заняться подготовкой к отъезду в столицу. Я начал сбывать мебель, фортепиано, экипажей и лошадей, и через 14 дней все было продано, и по приличной цене. Я оставил только одну лошадь и сани, чтобы перед отъездом подарить их моему кучеру Исидору, так как он мне верно служил все восемь лет и сопровождал мою семью в 1852 г. в Крым и обратно в Оренбург. Он потом оставил место кучера под лестным для меня предлогом: "Кто при генерале Бларамберге служил кучером, не может уже служить ни при ком другом". Только чудак мог такое высказать.

Я был уже готов к отъезду, когда однажды утром явилась депутация моих офицеров-топографов с предложением устроить мне в доказательство их благодарности и привязанности прощальный обед. Хотя я не любил обедов по случаю, отказаться от такой чести было нельзя. Поскольку обед, однако, должен был состояться в большом зале Дворянского собрания, я сказал офицерам, что предварительно должен доложить об этом приглашении графу, чтобы получить его согласие. Я поблагодарил депутацию за любезное и лестное для меня приглашение. Я сразу же написал графу записку об этом. Ниже я привожу его ответ:

"J'approve complètement les Officiers topographes, et vous prie de leur dire, que comme leur Chef supérieur, je veux être de moitié dans leurs frais. Je suis peiné de ne pouvoir pas boire avec eux à votre santé" {"Я полностью согласен с офицерами-топографами. Прошу Вас как их высшего начальника сказать им, что я хочу взять на себя половину их расходов. Я наказан невозможностью пить за Ваше здоровье вместе с ними" (фр.).}.

Нельзя быть любезнее и выразиться деликатнее, чем это сделал наш замечательный граф Василий Перовский.

Чествование состоялось в следующее воскресенье, и мои офицеры были так любезны, что предоставили мне возможность пригласить на этот обед еще нескольких моих оренбургских друзей. Я скромно воспользовался этим разрешением и пригласил только трех моих лучших друзей: полковника Рейтерна (брата нашего будущего министра финансов), полковника барона Врангеля и капитана (позднее вице-адмирала) Алексея Бутакова.

Перед тем как отправиться в Дворянское собрание, где в 5 часов должен был состояться обед, я по просьбе моих топографов принял участие в устроенном в мою честь обеде, который состоялся в 2 часа дня в ротной столовой. Я был встречен военной музыкой; мие предоставили почетное место рядом с новым обер-квартирмейстером, полковником Дандевилем. Старший унтер-офицер произнес небольшую речь, в которой сердечно поблагодарил меня от имени своих товарищей за то, что за (время моего 15-летнего управления я был для них не начальником, а отцом (отцом-командиром); он настойчиво просил меня подарить им мой портрет, который они могли бы хранить как память в ротном зале. Я сердечно поблагодарил его и товарищей за привязанность ко мне, и они проводили меня до самых саней громким "ура!" и тушем.

Для большого прощального обеда я написал речь, так как заранее знал, что из-за волнения не смогу выступить. При входе в обеденный зал Дворянского собрания меня встретил туш военного оркестра. Наше общество состояло из двадцати четырех офицеров-топографов, четырех офицеров Генерального штаба, трех приглашенных гостей и меня. Обед был очень оживленным. Когда подали пятое блюдо, встал капитан Яковлев и обратился ко мне с речью, в которой от имени своих товарищей поблагодарил меня пылкими словами за отцовскую заботу, которую я проявил к ним, и за доброту, с которой всегда к ним относился. Громкое "ура!" и тосты сопровождали его речь. Я хотел поблагодарить устно, но, растроганный, не смог этого сделать. Поэтому я передал лист, на котором была написана моя прощальная речь, Яковлеву для прочтения, и мои храбрые подчиненные были настолько проникнуты чувством благодарности, что под возгласы "ура!" выпили за мое здоровье, а затем подходили ко мне, чтобы обняться, по русскому обычаю, причем громким "ура!" не было конца. Я удалился в 8 часов вечера, и меня провожали возгласами "ура!" и музыкой до ворот. Этот день навсегда останется для меня приятным воспоминанием.

В то время как я вынужден был обедать у своих многочисленных друзей или оставаться хотя бы вечером на чай, граф был настолько любезен, что прислал мне копии двух представлений {Копии этих представлений, заверенные подписью графа, хранятся как дорогая память среди моих семейных документов. Редко сочинялись столь лестные для меня представления, как вышеупомянутые. На них обратили внимание в Петербурге. -- Примеч. авт. } на меня, отправленных тогдашнему военному министру князю Василию Долгорукому и генерал-квартирмейстеру барону Ливену. Он написал мне при этом следующие слова:

"Voici, mon cher Général, pour vos archives deux copies dont je viens de signer les originaux. Dès que mon asthme m'aura donné un peu de relâche, je vous prierai de venir causer avec moi" {"Вот, дорогой генерал, для Ваших архивов две копии, оригиналы которых я только что подписал. Как только моя астма даст мне передышку, я попрошу Вас приехать ко мне поболтать" (фр.).}.

23 января я в последний раз обедал у графини Толстой. Графиня сообщила мне, что граф Перовский очень сожалеет о моем отъезде, так как очень привык ко мне. Я написал ему и попросил назначить день и час, когда я смогу попрощаться с моим замечательным начальником; я попросил его также подарить мне свой портрет на дорогую память. Здесь приводится его ответ: