I.
Ферминъ Монтенегро поспѣшно вошелъ въ контору фирмы Дюпонъ, первой виноторговли въ Хересѣ, извѣстной во всей Испаніи. "Торговый Домъ Братьевъ Дюпонъ" славился знаменитымь виномъ марчамала и изготовлялъ коньякъ, достопиства коего расхваливаются на четвертой страницѣ газетъ, на разноцвѣтныхъ плакатахъ желѣзнодорожныхъ станцій, на стѣнахъ старыхъ домовъ и даже на донышкахъ графиновъ въ кафе.
Былъ понедѣльникъ, и молодой человѣкъ опоздалъ въ контору на цѣлый часъ. Товарищи его едва подняли головы отъ бумагъ, точно боясь жестомъ или словомъ сдѣлаться соучастникомъ этой неслыханной неаккуратности. Ферминъ тревожно окинулъ взглядомъ обширное помѣщеніе конторы и заглянулъ въ сосѣдній пустой кабинетъ, гдѣ посрединѣ возвышалось величественное бюро изъ блестящаго американскаго дерева. "Хозяина" еще не было. И молодой человѣкъ, нѣсколько успокоенный, сѣлъ къ своему столу и началъ разбирать бумаги, подготовляясь къ работѣ.
Въ это утро онъ находилъ въ конторѣ что то новое, необычное, точно входилъ въ нее впервые, точно здѣсь не прошло пятнадцати лѣтъ его жизни, съ тѣхъ поръ, какъ его приняли на должность "курьера" для отправки писемъ на почту и исполненія разныхъ порученій, при жизни дона Пабло, второго Дюпона въ династіи, творца знаменитаго коньяка, "открывшаго новые горизонты въ торговлѣ бодегъ", по высокопарному выраженію объявленій фирмы, говорившихъ о немъ, какъ о завоевателѣ, -- отца теперешнихъ "Братъевъ Дюпонъ", властителей промышленнаго государства, основаннаго трудами и удачей трехъ поколѣній.
Ферминъ не видѣлъ ничего новаго въ этой бѣлой залѣ, холодной и яркой, съ мраморнымъ поломъ, блестящими стѣнами, огромными матовыми окнами почти до потолка, придававшими наружному свѣту молочную мягкость. Шкапы, столы и конторки темнаго дерева вносили единственный темный тонъ въ эту нагонявшую холодъ обстановку. Около столовъ, стѣнные календари пестрѣли хромолитографіями крупныхъ изображеній святыхъ и мадоннъ. Нѣкоторые служащіе, чтобы подслужиться къ хозяину, прибили къ своимъ столамъ, рядомъ съ англійскими альманахами съ современными рисунками, снимки чудотворныхъ иконъ, съ напечатанной внизу молитвой и спискомъ индульгенцій. Большіе часы въ глубинѣ залы, нарушавшіе тишину своимъ тиканьемъ, изображали готическій храмъ, украшенный мистическими зубцами и средневѣковыми стрѣльчатыми фигурами, напоминая вызолоченный соборъ ювелирной работы.
Эта то полурелигіозная обстановка въ конторѣ винъ и коньяку и поразила нѣсколько Фермина, хотя онъ видѣлъ ее уже много лѣтъ. Онъ находился еще всецѣло подъ впечатлѣніями вчерашняго дня. Онъ пробылъ до поздней ночи съ дономъ Фернандомъ Сальватьеррой, вернувшимся въ Хересъ послѣ восьмилѣтняго заключенія на сѣверѣ Испаніи. Знаменитый революціонеръ возвращался на родину скромно, безъ всякаго шума, какъ будто провелъ истекшіе годы въ пріятномъ путешествіи.
Ферминъ встрѣтилъ его почти такимъ же, какимъ видѣхъ въ послѣдній разъ передъ своей поѣздкой въ Лондонъ, для усовершенствованія въ англійскомъ языкѣ. Это былъ тотъ же донъ Фернандо, котораго онъ зналъ въ дѣтствѣ; тотъ же отеческій и мягкій голосъ, та же добродушная улыбка и тѣ же свѣтлые и ясные глаза, слезящіеся отъ слабости, сверкали сквозь голубоватые очки. Отъ тюремныхъ лишеній побѣлѣли нѣсколько рыжіе волосы на вискахъ и рѣдкая борода, но свѣтлое юношеское выраженіе все еще оживляло лицо.
Это былъ человѣкъ святой жизни, что признавали даже его противники. Родись онъ двумя вѣками ранѣе, онъ былъ бы нищенствующимъ монахомъ, скорбѣлъ бы о чужихъ страданіяхъ и, можетъ быть, впослѣдствіи образъ его стоялъ бы на алтаряхъ. Но въ періодъ соціальной борьбы онъ сталъ революціонеромъ. Его трогалъ плачь ребенка, онъ всегда былъ готовъ помочь обездоленнымъ, и, тѣмъ не менѣе, имя его смущало и устрашало богатыхъ. Достаточно было ему появиться на нѣсколько недѣль въ Андалузіи, и власти мгновенно приходили въ смятеніе и начинали сосредоточивать военную силу. Онъ переходилъ съ мѣста на мѣсто, какъ Агасферъ революціи, неспособный дѣлать зло для зла, ненавидя насиліе, но проповѣдуя его, какъ единственное средство спасенія.
Ферминъ помнилъ его послѣднее приключеніе. Онъ находился въ Лондонѣ, когда прочелъ о взятіи Сальватьерры и приговорѣ надъ нимъ. Онъ появился въ окрестностяхъ Xepeca, когда сельскіе рабочіе только что начали одну изъ своихъ стачекъ.
Присутствіе среди мятежниковъ было единственнымъ его преступленіемъ. Его схватили, и на допросѣ у военнаго судьи онъ отказался принести присягу. Подозрѣнія въ подстрекательствѣ къ стачкѣ и неслыханное безвѣріе оказались достаточными, чтобы запрятать его въ тюрьму.