Въ тюрьмѣ поведеніе его поражало всѣхъ. Занимаясь изъ любви къ наукѣ медициной, онъ ухаживалъ за заключенными, отдавая имъ свой обѣдъ и свои вещи. Онъ ходилъ оборванный, почти раздѣтый; все, что ему посылали андалузскіе друзья, немедленно переходило въ руки самыхъ несчастныхъ. Тюремщики, видя въ немъ бывшаго депутата, знаменитаго агитатора, въ періодъ республики отказавшагося отъ министерскаго поста, звали его донъ Фернандо, съ инстинктивнымъ почтеніемъ.
-- Зовите меня просто Фернандо, -- говорилъ онъ скромно.-- Говорите мнѣ ты, какъ я говорю вамъ. Мы всѣ, вѣдь, только люди.
Прибывъ въ Хересъ, послѣ нѣсколькихъ дней пребыванія въ Мадридѣ среди журналистовъ и старыхъ товарищей по политической карьерѣ, добившихся для него прощенья, не обращая вниманія на его отказъ принять его, Сальватьерра отправился розыскивать оставшихся ему вѣрными друзей. Воскресенье онъ провелъ въ маленькомъ виноградникѣ около Xepeca, принадлежащемъ одному коммиссіонеру по торговлѣ винами, бывшему собрату по оружію во времена революціи. Всѣ почитатели сбѣжались, узнавъ о возвращеніи донъ Фернандо. Пришли старые винодѣлы, служившіе въ бодегахъ мальчиками, ходившіе подъ командой Сальватьерры по крутизнамъ пустынныхъ горъ, сражаясь за федеративную республику; молодые поденщики, обожавшіе дона Фернандо второй эпохи, когда онъ говорилъ о раздѣлѣ земель и о раздражающихъ нелѣпостяхъ частной собственности.
Ферминъ тоже пошелъ повидаться съ учителемъ. Онъ вспоминалъ свои дѣтскіе годы, почтеніе, съ какимъ слушалъ этого человѣка, передъ которымъ благоговѣлъ его отецъ, и который подолгу живалъ въ ихъ домѣ; съ благодарностью вспоминалъ онъ терпѣніе, съ какимъ Сальватьерра училъ его читать и писать, какъ давалъ ему первые уроки англійскаго языка, внушалъ благородныя стремленія его душѣ, ту любовь къ человѣчеству, которой пламенѣлъ самъ.
Увидя его послѣ долгаго заключенія, донъ Фернандо пожалъ ему руку, безъ малѣйшаго волненія, какъ будто они недавно видѣлись, спросилъ о его сестрѣ и отцѣ, мягкимъ голосомъ и съ спокойнымъ выраженіемъ лица. Это былъ все тотъ же человѣкъ, равнодушный къ себѣ и волнующійся чужими страданіями.
Кучка друзей Сальватьерры оставалась весь день и большую часть вечера въ маленькомъ домикѣ среди виноградника. Хозяинъ, гордый и восхищенный посѣщеніемъ великаго человѣка, сумѣлъ угостить компанію. Золотистые графины дюжинами путешествовали по столу, покрытому тарелками съ оливками, ломтями ветчины и другими припасами, служащими предлогомъ для выпивки. И за разговорами всѣ пили много, съ невоздержностью, характерной для этой мѣстности. Къ вечеру у многихъ кружилась голова: одинъ Сальватъерра былъ невозмутимъ. Онъ пилъ воду, а по части ѣды ограничился кускомъ хлѣба и сыра. Это все, что онъ ѣлъ два раза въ день со времени выхода изъ тюрьмы, и друзья его должны были съ этимъ примириться. За тридцать сантимовъ онъ имѣлъ все необходимое. Онъ рѣшилъ, что, пока длится соціальное неустройство, и мильоны его ближнихъ медленно гибнутъ отъ недостатка питанія, онъ не имѣетъ права на большее.
О, неравенство! Сальватьерра вспыхивалъ, утрачивалъ свое добродушіе при мысли о соціальныхъ несправедливостяхъ. Сотни тысячъ существъ ежегодно умираютъ съ голода. Общество дѣлаетъ видъ, что не знаетъ этого, потому что они не падаютъ сразу на улицахъ, какъ бродячія собаки, а умираютъ въ больницахъ, въ лачугахъ, жертвами различныхъ болѣзней, но въ сущности отъ голода! Все голодъ! И подумать, что въ мірѣ достаточно жизненныхъ припасовъ для всѣхъ! Проклятый строй, допускающій подобныя преступленія!..
И Сальватьерра, среди почтительнаго молчанія друзей, восхвалялъ будущее революціонное, коммунистическое общество, великодушную мечту, когда людей ожидаетъ матеріальное блаженство и душевный миръ. Бѣдствія настоящаго -- результатъ неравенства. Даже болѣзни -- результатъ того же. Въ будущемъ человѣкъ будетъ умирать только отъ порчи своей жизненной машины, не зная страданій. Монтенегро, слушая учителя, вспомнилъ одинъ эпизодъ изъ своей юности, одинъ изъ знаменитѣйшихъ парадоксовъ дона Фернандо передъ тѣмъ, какъ онъ попалъ въ тюрьму, до поѣздки Фермина въ Лондонъ.
Сальватьерра говорилъ на митингѣ, разъясняя рабочимъ организацію будущаго общества. Не будетъ больше угнетателей и обманщиковъ! Всѣ сословія и профессіи исчезнутъ. Не будетъ священниковъ, солдатъ, политиковъ, адвокатовъ...
-- А врачей?-- спросилъ голосъ изъ глубины зала.