-- И врачей тоже, -- подтвердилъ Сальватьерра, съ своимъ холоднымъ спокойствіемъ.
Поднялся ропотъ удивленія и недовѣрія, и публика поклонявшаяся ему, уже готова была поднятъ его на смѣхъ.
-- И врачей тоже, потому что въ тотъ день, когда восторжествуетъ соціальная революція, исчезнутъ всѣ болѣзни.
И, предупреждая взрывъ недовѣрчиваго смѣха, онъ поспѣшилъ прибавить:
-- Болѣзни прекратятся, потому что тѣ, что существуютъ нынѣ, происходятъ отъ богатства; люди или ѣдятъ больше, чѣмъ нужно, или же ѣдятъ меньше, чѣмъ требуется для поддержанія жизни. Новое общество, равномѣрно распредѣливъ средства существованія, уравновѣситъ жизнь, и болѣзни исчезнутъ.
И революціонеръ вкладывалъ столько убѣжденности, столько вѣры въ эти слова; что такіе парадоксы заставляли молчать и принимались вѣрующими съ благоговѣніемъ. Такъ нѣкогда безхитростныя средневѣковыя толпы слушали вдохновеннаго апостола, возвѣщавшаго имъ царство Божіе на землѣ.
Соратники дона Фернандо вспоминали героическій періодъ своей жизни, походы въ горы, каждый преувеличивая свои подвиги и лишенія, съ пылкостью южнаго воображенія, а бывшій вождь улыбался, точно слушалъ разсказы о дѣтскихъ играхъ. То была романтическая эпоха его жизни. Борьба за формы правленія!.. Въ мірѣ было нѣчто большее. И Сальватьерра вспоминалъ свое разочарованіе въ короткій періодъ республики 73 года, которая ничего не могла сдѣлать и ни къ чему не привела. Товарищи его по парламенту каждую недѣлю опрокидывали одно правительство и создавали другое, чтобы чѣмъ нибудь заняться. Они хотѣли сдѣлать его министромъ. Онъ -- министръ?! Зачѣмъ? Развѣ затѣмъ, чтобы помѣшать бѣднякамъ Мадрида спать въ бурныя зимнія ночи въ подворотняхъ или подъ сводами конюшенъ, тогда какъ на Кастильскомъ бульварѣ стоятъ огромныя пустыя палаты богачей, бѣжавшихъ въ Парижъ къ Бурбонамъ, чтобы работать надъ ихъ возстановленіемъ на тронѣ. Но такая министерская программа не понравилась никому.
Потомъ друзья вспомнили о заговорахъ въ Кадиксѣ, о возмущеніи эскадры, и заговорили о матери Сальватьерры... Мать! Глаза революціонера стали влажны и сверкнули за голубоватыми очками. Его добродушное и улыбающееся лицо омрачилось горькимъ выраженіемъ. Мать была его единственной семьей, она умерла, пока онъ сидѣлъ въ тюрьмѣ. Всѣ привыкли слышать, какъ онъ съ дѣтскимъ простодушіемъ говорилъ объ этой доброй старушкѣ, у которой не находилось слова упрека за его безстрашіе, которая мирилась съ его филантропической щедростью, когда онъ приходилъ домой почти раздѣтый, если встрѣчалъ товарища, не имѣющаго платья.
"Подождите, я скажу матери, и тогда я вашъ", говорилъ онъ за нѣсколько часовъ передъ какой-нибудь революціонной попыткой, словно это была его единственная личная предосторожность. И мать не протестовала, когда въ этихъ предпріятіяхъ таяли скромныя средства семьи, и сопровождала его въ Цеуту, когда ему замѣнили смертную казнь пожизненнымъ заключеніемъ. Всегда бодрая, она не позволяла себѣ ни малѣйшаго упрека, понимая, что жизнь ея сына неминуемо должна быть таковой; она не желала докучать ему непрошенными совѣтами, гордая тѣмъ, что ея Фернандо увлекаетъ людей силой идеаловъ и поражаетъ враговъ своей добродѣтелью и безкорыстіемъ. Мать! Всю нѣжность холостяка, мужчины, который изъ-за страстной любви къ человѣчеству не имѣлъ времени взглянутъ на женщину, Сальватьерра сосредоточилъ на своей мужественной старушкѣ. И вотъ онъ никогда уже не увидитъ матери! Не увидитъ той, которая обнимала его съ материнской лаской, какъ бы видя въ немъ вѣчнаго ребенка!
Онъ хотѣлъ поѣхать въ Кадиксъ, посмотрѣть на ея могилу, на слой земли, на вѣки отдѣлившій его отъ матери. Въ голосѣ и взглядѣ его было нѣчто безнадежное: грусть объ утратѣ вѣры въ утѣшительный призракъ загробной жизни, увѣренность въ томъ, что за смертью скрыта вѣчная ночь небытія.