Тоска одиночества заставляла его съ новой силой увлекаться мятежными мечтами. Онъ рѣшилъ посвятить весь остатокъ жизни борьбѣ за идеалы. Второй разъ его выпускаютъ изъ тюрьмы, и онъ будетъ возвращаться въ нее, сколько людямъ будетъ угодно. Пока онъ держится на ногахъ, онъ будетъ бороться противъ соціальной несправедливости.
Послѣднія слова Сальватьерры, отрицаніе всего существующаго, война противъ частной собственности, противъ Бога, прикрывающаго всѣ несправедливости въ мірѣ, еще звенѣли въ ушахъ Фермина Монтенегро, когда, на слѣдующее утро, онъ занялъ свое мѣсто въ конторѣ фирмы Дюпонъ. Рѣзкая разница между почти монастырской обстановкой конторы, съ молчаливыми писцами, склонившимися рядомъ съ изображеніями святыхъ, и окружавшей Сальватьерру группой ветерановъ романической революціи и юношей, борющихся за хлѣбъ, смущала молодого Монтенегро.
Онъ давно зналъ всѣхъ своихъ товарищей по службѣ, ихъ покорность передъ властнымъ характеромъ дона Пабло Дюпомъ, главы дома. Онъ быть единственный служащій, позволявшій себѣ нѣкоторую независимость, безъ сомнѣнія, вслѣдствіе расположенія, которое семья хозяина питала къ его семьѣ. Двоихъ служащихъ иностранцевъ, одного француза, другого шведа, терпѣли ради иностранной корреспонденціи, но донъ Пабло относился къ нимъ холодно, къ одному -- за недостатокъ религіозности, къ другому -- за то, что онъ былъ лютеранинъ. Остальные служащіе, испанцы, все-цѣло подчинились волѣ патрона, менѣе заботясь о дѣлахъ въ конторѣ, чѣмъ о присутствій на всѣхъ религіозныхъ церемоніяхъ, устраиваемыхъ дономъ Пабло въ церкви Отцовъ Іезуитовъ.
Монтенегро боялся, что хозяину уже извѣстно, гдѣ онъ провелъ воскресенье. Онъ зналъ обычаи дома: служащіе шпіонили, чтобы снискать расположеніе хозяина. Онъ нѣсколько разъ замѣтилъ, что донъ Рамонъ, начальникъ конторы и завѣдующій публикаціями, посматриваетъ на него съ нѣкоторымъ изумленіемъ. Должно бытъ, онъ слышалъ о собраніи; но его Ферминъ не боялся. Онъ зналъ его прошлое: молодость онъ провелъ въ низахъ Мадридскаго журнальнаго міра, въ борьбѣ противъ существующаго строя, не пріобрѣтя ни корки хлѣба на старость, пока, утомленный борьбой, гонимый голодомъ, удручаемый пессимизмомъ неудачника и нищетой, не укрылся въ конторѣ Дюпонъ и не сталъ редактировать оригинальныя объявленія и пышные каталоги, популяризирующіе продукты фирмы. Благодаря объявленіямъ и видимой религіозности, донъ Рамонъ сдѣлался довѣреннымъ лицомъ старшаго Дюпона; но Монтенегро не боялся его, зная, что вѣрованія прошлаго еще продолжаютъ жить въ немъ.
Болѣе получаса молодой человѣкъ разбиралъ свои бумаги, не переставая изрѣдка поглядывать въ сосѣдній, все еще пустой кабинетъ. Какъ бы желая отдалить моментъ встрѣчи съ хозяиномъ, онъ нашелъ предлогъ выйти изъ конторы и взялъ карту Англіи.
-- Куда ты?-- спросилъ донъ Рамонъ.
-- Въ складъ винъ. Нужно объяснить заказъ.
Выйдя изъ конторы, онъ углубился въ бодеги, составлявшія почти цѣлый городъ, съ волнующимся населеніемъ винодѣловъ, носильщиковъ и бочаровъ, работавшихъ на эспланадахъ, на открытомъ воздухѣ, или въ крытыхъ галлереяхъ, среди рядовъ бочекъ.
Винные склады Дюпонъ занимали цѣлый кварталъ Xepeca. Тутъ громоздились строенія, покрывавшія склоны холма, гдѣ виднѣлись высокія деревья большого сада. Всѣ Ддпоны прибавляли новыя постройки къ старой бодегѣ, по мѣрѣ того, какъ расширялись торговые обороты. Первоначальный скромный амбаръ превратился, за три поколѣнія, въ промышленный городокъ, безъ дыма, безъ шума, мирный и улыбающійся, съ сверкающими бѣлизной стѣнами и растущими между рядами боченковъ на эспланадахъ цвѣтами.
Ферминъ прошелъ мимо двери такъ называемой Скиніи, овальнаго павильона съ стеклянной крышей, рядомъ со зданіемъ, въ которомъ находилась канцелярія и экспедиціонная контора. Въ Скиніи хранился первоклассный товаръ фирмы. Передъ нимъ мелькнулъ рядъ бочекъ, съ красующимися на выпуклой части ихъ названіями знаменитыхъ винъ, предназначавшихся исключительно для разлитія въ бутылки; винъ, сверкавшихъ всѣми тонами золота, отъ красноватаго солнечнаго луча до блѣднаго и бархатистаго отлива старинныхъ драгоцѣнностей; сладостно-огненныхъ напитковъ, которые, заключенные въ стеклянныя темницы, распространялись по туманной Англіи или подъ норвежскимь небомъ, пламенѣющимъ заревомъ сѣвернаго сіянія. Въ глубинѣ павильона, противъ дверей, стояли гиганты этого безмолвнаго и неподвижнаго собранія: Двѣнадцать Апостоловъ, -- огромныя бочки изъ точенаго и блестящаго дуба, похожія на роскошную мебель, и среди нихъ Христосъ, бочка съ дубовыми кранами, украшенными рѣзьбой въ видѣ виноградныхъ вѣтвей и гроздій, напоминающими вакхическій барельефъ аѳинскаго художника. Въ утробѣ ея спало цѣлое море вина, тридцать три бурдюка, по счетамъ фирмы, и неподвижный гигантъ, казалось, гордился своей кровью, достаточной, чтобы лишить разсудка цѣлый народъ. Въ центрѣ Скин і и, на кругломъ столѣ стояли бутылки всѣхъ сортовъ вина, продаваемаго фирмой, начиная съ почти баснословнаго, столѣтняго нектара, по тридцати франковъ за бутылку, подаваемаго на шумныхъ пирахъ эрцгерцоговъ, великихъ князей и знаменитыхъ кокотокъ, и до популярнаго хереса, грустно старѣющаго на полкахъ гастрономическихъ магазиновъ и подкрѣпляющаго бѣдняка во время болѣзни.