Дѣвушка молчала. Она стонала, слушая брата, какъ будто каждое его слово проникало ей въ душу, сжимая ее болью раскрывшихся ранъ; но не произносила ни слова: она боялась сказать слишкомъ много и только плакала, наполняя рыданіями вечернюю тишину.
-- Говори, -- крикнулъ повелительно Ферминъ.-- Скажи что-нибудь. Ты любишь Рафаэля, любишь, можетъ быть, больше прежняго. Почему ты разстаешься съ нимъ? Почему ты его прогоняешь? Вотъ что меня интересуетъ; твое молчаніе меня пугаетъ. Почему? Почему? Говори же, говори, не то я убью тебя.
И онъ грубо толкнулъ Марію де-ла Луцъ, которая, точно не въ силахъ удержаться отъ волненія, упала на пригорокъ, закрывъ лицо руками.
Солнце начало садиться. Вишневаго цвѣта дискъ виднѣлся сквозь вѣтви оливокъ, какъ сквозь черныя жалюзи. Послѣдніе, скользящіе по землѣ лучи его окрасили оранжевымъ сіяніемъ колоннаду оливковыхъ стволовъ, низкіе кусты и траву и изгибы дѣвичьяго тѣла, распростертаго на землѣ. Колючая оболочка кактусовъ топорщилась, какъ блестящая эпидерма.
-- Говори, Марикита! -- загремѣлъ голосъ Фермина. -- Скажи, почему ты это дѣлаешь. Говори, ради своей жизни! Смотри, ты сводишь меня съ ума! Скажи же это своему брату, своему Фермину!
Голосъ дѣвушки прозвучалъ слабо, смущенно, точно издалека.
-- Я не люблю его... потому что очень люблю. Я не могу любитъ его, потому что люблю слишкомъ сильно, чтобы сдѣлать его несчастнымъ.
И, какъ бы осмѣлѣвъ отъ этихъ сбивчивыхъ словъ, Марикита поднялась, пристально смотря на Фермина полными слезъ глазами.
Онъ могъ бить ее, могъ убитъ, но она не станетъ разговаривать съ Рафаэлемъ. Она поклялась, что, если будетъ недостойна его, то покинетъ его, хотя бы это истерзало ея душу. Было бы преступленіемъ вознаградить такую сильную любовь, внеся въ ихъ будущую жизнь нѣчто такое, что могло бы оскорбить Рафаэля, такого добраго, благороднаго, любящаго.
Наступило долгое молчаніе.