Сальватьерра, безстрастно слушавшій слова рабочихъ, заволновался и прервалъ свое молчаніе, услышавъ старика. Состраданье! А для чего оно? Для того, чтобы удерживать бѣднаго въ подневольномъ состояніи, въ надеждѣ на нѣсколько крошекъ, утолявшихъ на минуту его голодъ и продолжавшихъ его рабство.
Состраданіе есть эгоизмъ, наряжающійся добродѣтелью; жертва крошечной доли излишка, распредѣляемой по капризу дающаго. Состраданіе? Нѣтъ: справедливость! Каждому свое!
И революціонеръ воспламенялся отъ собственныхъ словъ, холодная улыбка исчезла, глаза за синими очками засверкали огнемъ возмущенія.
Состраданіе не сдѣлало ничего, чтобы облагородить человѣка. Оно царствуетъ уже девятнадцать вѣковъ; поэты воспѣваютъ его, какъ божественное вдохновеніе; счастливые превозносятъ его. какъ величайшую изъ добродѣтелей, а міръ все тотъ же, какимъ былъ въ день, когда оно появилось впервые, возвѣщенное ученіемъ Христа. Опытъ достаточно продолжителенъ, чтобы оцѣнить его безполезность.
Состраданіе самая худая, жалкая и безсильная изъ добродѣтелей. Оно держало любовныя рѣчи къ рабамъ, но не разбило ихъ цѣпей; оно предлагало корку хлѣба современному невольнику, но не позволяло себѣ ни малѣйшаго упрека соціальному строю, осуждавшему этихъ рабовъ на нищету на всю жизнь. Состраданіе, поддерживая на минуту неимущаго, чтобы онъ собрался съ силами, такъ же добродѣтельно, какъ крестьянка, откармливающая птицъ въ своемъ птичникѣ прежде, чѣмъ ихъ зарѣзать и съѣстъ.
Ничего не сдѣлала эта блѣдная добродѣтель для освобожденія человѣка. Революція, отчаянный протестъ порвали оковы древняго раба, они же освободятъ современнаго наемника, надѣленнаго всѣми идейными правами, за исключеніемъ права на хлѣбъ.
Воодушевляясь своими мыслями, Сальватьерра желалъ задавитъ всѣ призраки, которыми, въ теченіе вѣковъ, запугивали и удерживали неимущихъ, чтобы они не нарушали мирнаго благоденствія привилегированныхъ.
Только соціальная справедливость можетъ спасти людей, и справедливость эта не на небѣ, а на землѣ.
Больше тысячи лѣтъ жили паріи въ покорности, думая о небѣ, уповая на вѣчную награду. Но небо было пусто. Какой несчастный могъ въ него теперь вѣрить? Богъ перешолъ на сторону богатыхъ; онъ считалъ добродѣтелью, достойной вѣчнаго блаженства, то, что они изрѣдка отдавали крохи своего состоянія, сохраняя его нетронутымъ, и считали преступленіемъ требованія благосостоянія у низшихъ.
Если даже небо и существуетъ, то несчастный откажется войти въ него, какъ въ мѣсто несправедливости и привилегій, куда одинаково попадаютъ и тотъ, кто проводитъ жизнь въ страданіяхъ, и тотъ, кто живетъ въ богатствѣ, развлекаясь отъ скуки сладострастіемъ милостыни.