Марія де-ла Луцъ изрѣдка выходила изъ кухни и подбѣгала къ церкви послушать кусочекъ обѣдни. Поднимаясь на цыпочки, она устремляла взглядъ на Рафаэля, стоявшаго рядомъ съ ея отцомъ на ступенькахъ ведущихъ къ алтарю, какъ живой барьеръ между господами и бѣднымъ людомъ.
Луисъ Дюпонъ, сильно развалившійся за кресломъ своей тетки, при видѣ Маріи де-ла Луцъ, дѣлалъ ей разные знаки, грозилъ пальцемъ. Ахъ, проказникъ! Все тотъ же. До самаго начала обѣдни онъ торчалъ въ кухнѣ, приставая къ ней съ шутками, словно еще продолжались дѣтскія игры. Нѣсколько разъ ей пришлось пригрозить ему, такъ какъ онъ давалъ слишкомъ большую волю рукамъ.
Но Маріи де-ла Луцъ нельзя было долго оставаться на одномъ мѣстѣ. Ее поминутно звали за чѣмъ-нибудь въ кухню.
Обѣдня шла. Сеньора Дюпонъ -- вдова умилялась, видя смиреніе и христіанскую кротость, съ которыми донъ Пабло переносилъ молитвенникъ или священные сосуды. Первый милліонеръ въ округѣ, подающій бѣднымъ такой примѣръ смиренія передъ служителями Божьими! Если бы всѣ богатые поступали такъ же, то иначе думали бы рабочіе, теперь чувствующіе только ненависть и жажду мщенія. И, взволнованная величіемъ своего сына, она опускала глаза, готовая расплакаться.
По окончаніи обѣдни, наступилъ моментъ самой главной церемоніи. Должны были освятить виноградникъ, въ предупрежденіе филоксеры, послѣ того, какъ засадили его американской лозой.
Сеньоръ Ферминъ поспѣшно вышелъ изъ часовни и велѣлъ принести къ дверямъ ея нѣсколько ящиковъ, привезенныхъ наканунѣ изъ Xepeca. Въ нихъ были свѣчи, которыя приказчикъ раздалъ виноградарямъ.
Подъ ослѣпительнымъ свѣтомъ солнца засверкали огоньки свѣчей, похожихъ на красные непрозрачные язычки. Рабочіе выстроились въ два ряда и, предводимые сеньоромъ Ферминомъ, медленно двинулись внизъ, по винограднику.
Стоящія на площадкѣ дамы, со всѣми служанками и Маріей де-ла Луцъ, смотрѣли на выходъ процессій, на двѣ медленно тянувшіяся вереницы мужчинъ, съ опущенными головами и свѣчами въ рукахъ; одни были въ сѣрыхъ бархатныхъ пиджакахъ, другіе въ однихъ жилетахъ, съ красными платками вокругъ шеи, и всѣ держали шляпы у груди.
Сеньорь Ферминъ, шедшій во главѣ процессіи, былъ уже на срединѣ склона, когда у входа часовни появилась самая интересная группа: падре Уризабалъ, въ мантіи, затканой красными и золотыми гвоздиками, и рядомъ съ нимъ Дюпонъ, держащій свѣчу, какъ шпагу, повелительно посматривая во всѣ стороны, чтобы церемонія сошла хорошо, и никакая оплошность ее не нарушила.
Позади, съ сосредоточенными лицами, шли всѣ его родственники и служащіе. Лисъ былъ серьезнѣе всѣхъ. Онъ смѣялся надо всѣмъ за исключеніемъ того, что касалось религіи, и эта церемонія умиляла его своимъ необычнымъ характеромъ. Онъ получилъ отличное воспитаніе у отцовъ іезуитовъ. "Въ сущности, онъ не дурной", -- говорилъ донъ Пабло, когда ему разсказывали о продѣлкахъ его кузена.