Воспоминаніе о прошломъ, съ его иллюзіями и подвигами во имя независвмости, вызвало краску на его лицѣ. Чтобы успокоиться, онъ сталь объяснятъ перемѣну своей жизни.
-- Я удалился, Ферминъ, и не раскаиваюсь. Многіе изъ моихъ товарищей остались и вѣрно слѣдуютъ завѣтамъ прошлаго съ послѣдовательностью, которая не болѣе, какъ упорство. Но они родились героями, а я -- нѣтъ. Я только человѣкъ, и смотрю на ѣду, какъ на первую функцію жизни... Кромѣ того, мнѣ надоѣло писать во славу идей, потѣть за другихъ и жить въ постоянной бѣдности. Въ одинъ прекрасный день я сказалъ себѣ, что работать стоитъ только для того, чтобы бытъ великимъ человѣкомъ, или ѣсть. И такъ какъ я былъ убѣжденъ, что міръ не испытаетъ ни малѣйшаго волненія отъ моего ухода и даже не замѣчаетъ, что я существую, то отбросилъ лохмотья, которыя называлъ идеалами, рѣшилъ кушать и, воспользовавшись нѣсколькими замѣтками, написанными мною въ газетахъ о фирмѣ Дюпонъ, поступилъ въ нее навсегда и не могу жаловаться.
Дону Рамону показалось, что въ глазахъ Фермина мелькнуло нѣкоторое отвращеніе къ его циничнымъ словамъ, и онъ поспѣшилъ прибавитъ:
-- Я таковъ, каковъ на дѣлѣ, другъ. Если меня поскрести, то появится прежній донъ Рамонъ. Повѣрь мнѣ: кто разъ отвѣдаетъ рокового яблока, о которомъ говорятъ друзья нашего принципала, никогда не можетъ избавиться отъ его вкуса на губахъ. Мѣняется оболочка, чтобъ имѣть возможность жить, но душа -- никогда! Тотъ, кто разъ усумнился, разсуждаетъ и критикуетъ, тотъ никогда уже не будетъ вѣрить, какъ простодушные вѣрующіе; онъ вѣритъ, потому что такъ совѣтуетъ разумъ или выгода. Поэтому, когда кто-нибудь, вродѣ меня, заговоритъ при тебѣ о вѣрѣ, скажи ему, что онъ лжетъ, потому что ему это выгодно, или, что онъ обманываетъ самъ себя, ради извѣстнаго спокойствія... Ферминъ, другъ мой, не сладокъ мой хлѣбъ, я зарабатываю его цѣной униженій души, которыхъ стыжусь. Я, въ свое время бывшій высокомѣрнымъ и неподатливымъ, какъ ежъ! Но подумай, -- у меня дочери, которымъ нужно кушать, одѣваться и все прочее, чтобы поймать мужа, и, пока его же найдется, я долженъ содержать ихъ, хотя бы воровствомъ.
Донъ Рамонъ снова усмотрѣлъ въ своемъ собесѣдникѣ сострадательное выраженіе.
-- Презирай меня, сколько хочешь; молодежь не понимаетъ извѣстныхъ вещей, вы можете быть чисты, отъ этого страдаете только вы одни... Я не раскаиваюсь въ томъ, что называютъ моимъ ренегатствомъ. Я разочаровался... Жертвовать собой ради этого народа? Ради того, чего онъ не стоитъ!.. Я провелъ половину жизни, рыча отъ голода и дожидаясь настоящаго. Но скажи мнѣ; когда, по правдѣ, возставала эта страна? Когда у насъ была революція?.. Единственная, настоящая, была въ 8-мъ году, и если страна поднялась, то только потому, что подверглись секвестру нѣсколько князей и инфантовъ, идіотовъ отъ рожденія и злодѣевъ по наслѣдственному инстинкту; и народный звѣрь проливалъ свою кровь за то, чтобы вернулись эти господа, отблагодарившіе за столько жертвъ тѣмъ, что однихъ послали въ тюрьмы, а другихъ на висѣлицы. Славный народецъ! Ступай и жертвуй собой, ожидая отъ него чего-нибудь!.. А послѣ этого не было никакихъ революцій; были только военныя пронунціаменто, мятежи изъ страха или личной вражды, чтобы, при помощи ихъ, завладѣть общественнымъ мнѣніемъ. И, такъ какъ теперь генералы не возмущаются, потому что получили все, чего желали, и высшіе, наученные исторіей, льстятъ имъ, то революція кончилась! Тѣ, что работаютъ для нея, выбиваются изъ силъ, таская воду рѣшетомъ... Я привѣтствую героевъ съ порога моего убѣжища, но не сдѣлаю ни шага, чтобы сопровождать ихъ. Я не принадлежу къ ихъ славному числу; я спокойная и хорошо откормленная домашняя птица, и не раскаиваюсь въ этомъ, когда вижу моего прежняго товарища Фернандо Сальватьерру, пріятеля твоего отца, зимой въ лѣтнемъ платьѣ, а лѣтомъ -- въ зимнемъ, питающагося хлѣбомъ и сыромъ, съ готовой камерой во всѣхъ тюрьмахъ полуострова, и преслѣдуемаго на каждомъ шагу полиціей... Очень хорошо: газеты печатаютъ имя героя, можетъ быть, о немъ будетъ говорить и исторія, но я предпочитаю мой столъ въ конторѣ, мое кресло, наводящее меня на мысль о собравшихся на клиросѣ каноникахъ и о великодушіи дона Пабло, который щедръ, какъ князь, съ тѣми, кто умѣетъ угодитъ ему.
Ферминъ, раздраженный насмѣшливымъ тономъ, которымъ этотъ неудачникъ, довольный своимъ порабощеніемъ, говорилъ о Сальватьеррѣ, хотѣлъ возразитъ ему, когда съ эспланады донесся повелительный голосъ Дюпона и громкое хлопанье въ ладоши приказчика, сзывавшаго народъ.
Колоколъ зазвонилъ въ третій разъ. Начиналась обѣдня. Донъ Пабло, съ паперти часовни, окинулъ взоромъ все свое стадо, и поспѣшно вошелъ внутрь, такъ какъ желалъ, для поученія народа, помогать при богослуженіи,
Толпа рабочихъ наполнила часовню, всѣ стояли съ сумрачными лицами, такъ что Дюпонъ, по временамъ, терялъ всякую надежду на то, что эти люди оцѣнятъ его заботы о ихъ душахъ.
Возлѣ алтаря, на красныхъ креслахъ сидѣли принадлежащія къ семейству дамы, а за ними -- родственники и служащіе. Престолъ былъ украшенъ горными травами и цвѣтами изъ городской оранжереи Дюпона. Острый ароматъ лѣсныхъ растеній смѣшивался съ запахомъ усталаго и потнаго тѣла, издаваемымъ толпой рабочихъ.