"Могу васъ увѣрить, господа присяжные, что какъ бы ни представлялось это дѣло сэру Вильяму Tapлей, самому мнѣ выбранный мною путь не казался ни наиболѣе легкимъ, ни наиболѣе выгоднымъ. Моя жизнь была бы и легче, и счастливѣе, да, вѣроятно, и долговѣчнѣе, если бы я удовольствовался работой въ мастерской. Но я не могъ ею довольствоваться, пока вокругъ меня кишѣли, люди страдающіе, и, какъ мнѣ казалось, я видѣлъ средства положить конецъ этимъ страданіямъ. Замѣтьте, я не говорю, что все, что я хотѣлъ и что пытался сдѣлать, было разумно и возможно. Но я желалъ бы, чтобы вы уяснили себѣ вполнѣ: что дорога, по которой я шелъ, вовсе не вела -- и притомъ безъ труда -- къ моему личному благополучію, къ моему личному достатку.
"Затѣмъ я отправился въ Медфордъ, и тамъ повторилось то же самое. Профессіональный Союзъ Проволочниковъ не могъ, принести лично мнѣ никакой пользы. Ни этотъ Союзъ, ни стачка не принесли мнѣ ни одного пенни. Затѣмъ я отправился въ Лондонъ, гдѣ и проживалъ съ тѣхъ поръ. Во всю мою жизнь я не получалъ никакого вознагражденія за оказанныя мною услуги, исключая заработокъ въ качествѣ механика и плату за статьи, которыя я помѣщалъ въ газетахъ.. Какъ вамъ извѣстно, я судился, вмѣстѣ съ Гаррисомъ, по обвиненію въ устройствѣ незаконнаго собранія. Сэръ Вильямъ Гарлей сказалъ немало лестнаго о томъ, что нашимъ оправданіемъ мы обязаны моей рѣчи. При всемъ моемъ уваженіи къ его мнѣнію, смѣю думать, что оправданы мы не столько благодаря тому, что мы на судѣ сказали, сколько тому, что мы не сдѣлали ничего наказуемаго.
"Въ маѣ текущаго года умеръ мистеръ Трависъ, и часть мёдфордцевъ просила меня выступить ихъ кандидатомъ. Необходимыя для расходовъ средства были доставлены двумя джентльмэнами, изъ которыхъ одинъ либералъ, а другой -- консерваторъ. Въ то же время было мнѣ сдѣлано еще одно предложеніе, которое обезпечило бы мнѣ весьма выгодное начало и дало бы почву для политической карьеры. Но, принявъ его, мнѣ пришлось бы связать свою судьбу съ одною изъ двухъ существующихъ политическихъ партій. Само собою разумѣется, что это соотвѣтствовало бы гораздо болѣе моимъ личнымъ выгодамъ; но я не принялъ предложенія, ибо, по моему убѣжденію, никакой настоящій рабочій не долженъ присоединяться ни къ одной изъ этихъ двухъ партій. Прими я это предложеніе, я былъ бы теперь членомъ парламента отъ Мёдфорда и, кромѣ того, получалъ бы хорошее жалованье: Такимъ образомъ, если бы цѣлью моего существованія за всѣ предыдущіе годы былъ личный успѣхъ и стремленіе выдвинуться, я имѣлъ полную возможность достичь этой цѣли, и никто бы не упрекнулъ меня за то, исключая меня самого.
"Отъ мистера Гоукера вы слыхали, что я велъ выборы честно и прилично. Теперь перейдемъ къ вечеру знаменательнаго вторника и разберемъ предположеніе, что это я укралъ избирательныя записки. Я могъ добраться до нихъ, лишь отправившись на Малую Базарную Площадку, для чего долженъ былъ пересѣчь Рыночный сквэръ,-- пересѣчь дважды -- идя туда и назадъ -- такъ какъ на Площадку существуетъ всего одинъ входъ. Счетчики прервали подсчетъ бюллетеней не ранѣе одиннадцати часовъ. Мистеръ Станфордъ сообщилъ вамъ, что я пришелъ въ его комнату въ отелѣ спустя одну-двѣ минуты послѣ полуночи. Не забывайте, что это была ночь, непосредственно слѣдовавшая за выборами. Городъ кишѣлъ народомъ. На Рыночномъ сквэрѣ еще толпился народъ, когда я возвратился въ двѣнадцать часовъ домой. Во время предвыборной агитаціи я говорилъ каждый день на митингахъ подъ открытымъ небомъ и въ закрытыхъ помѣщеніяхъ; портретъ мой печатался во всѣхъ газетахъ и выставлялся въ окнахъ магазиновъ; такимъ образомъ, едва ли былъ хоть одинъ человѣкъ, который не зналъ бы меня въ лицо. Если бы я прошелъ черезъ рыночный сквэръ въ одиннадцать часовъ, а затѣмъ снова около двѣнадцати, то должны были бы найтись десятки людей, которые признали бы меня и удостовѣрили бы это присягой. Между тѣмъ, таковыхъ только двое: Масонъ и Вилькинсъ. Масонъ возвращается домой въ полночь изъ веселаго клуба, видитъ кого-то въ длинномъ пальто, затѣмъ слышитъ, что украденные бюллетени найдены въ моей комнатѣ; тутъ онъ вспоминаетъ о видѣнномъ прохожемъ и приходитъ къ заключенію, что этотъ прохожій -- я. Онъ не рѣшается присягнуть, что это не былъ мистеръ Гоукеръ. Этого, конечно, достаточно, чтобы вмѣнить ни во что утвержденіе Масона, будто онъ узналъ меня. Если было недостаточно свѣтло, чтобы отличить меня отъ мистера Гоукера, то не хватало свѣта и для того, чтобы признать кого бы то ни было. Показаніе Масона сводится къ слѣдующему: онъ видѣлъ человѣка моего роста -- пяти футовъ девяти дюймовъ, т.-е. роста огромнаго числа англичанъ въ любомъ городѣ; этотъ человѣкъ былъ одѣтъ въ пальто довольно обычнаго покроя; о цвѣтѣ этого пальто онъ не рѣшается показать подъ присягой. Не знаю, какъ другіе, но если бы я готовился вскарабкаться по лѣсной кладкѣ, я бы не надѣлъ длиннополаго пальто.
"Но мистеръ Вилькинсъ показалъ подъ присягой, что встрѣтилъ меня и видѣлъ, какъ я шелъ съ Малой Базарной Площадки. Его показаніе не есть искренно-ошибочное показаніе, и онъ это отлично знаетъ. Онъ сознательно, умышленно, обдуманно лжетъ. Зачѣмъ онъ лжетъ -- я не могу рѣшить. Правда, въ теченіе долгаго времени я не любилъ Вилькинса; мнѣ было извѣстно, что и онъ меня не любитъ. Я полагаю, онъ имѣлъ зубъ противъ меня; но кто же станетъ рисковать ложной присягой для того только, чтобы досадить человѣку?-- мнѣ, по крайней мѣрѣ, такой мотивъ кажется недостаточнымъ. Долженъ быть другой, болѣе сильный, и, думается мнѣ, мотивомъ должна быть корысть. Быть можетъ, вы замѣтили, какъ встревожился мистеръ Вилькинсъ, когда я задалъ ему вопросъ на этотъ счетъ.
"Въ среду я узналъ, что избранъ, и обратился къ избирателямъ съ рѣчью, которую вы слышали. Самъ я не могъ бы припомнить ни одного слова изъ этой рѣчи. Я былъ сильно тронутъ и говорилъ такъ, какъ чувствовалъ. Сэръ Вильямъ Гарлей неизмѣримо болѣе меня опытенъ въ вопросахъ нечистой совѣсти, и не мнѣ ему противорѣчить. Но, быть можетъ, мнѣ позволено будетъ замѣтить, что доктора-спеціалисты всегда склонны находить симптомъ болѣзней, входящихъ въ ихъ спеціальность, даже въ здоровыхъ людяхъ, а мнѣніе получающаго ганораръ адвоката -- даже самаго знаменитаго -- не есть еще свидѣтельское показаніе.
Въ четвергъ была открыта пропажа избирательныхъ записокъ. Еще бы! Она не могла не открыться, не могла не нанести мнѣ вреда, ибо я именно былъ избранъ. Я не могъ не знать этого заранѣе. Именно мнѣ, въ концѣ-концовъ, и никому больше, эта кража наносила вредъ.
"Въ пятницу бюллетени были найдены въ моей комнатѣ. Я долженъ бы быть ни больше, ни меньше, какъ сумасшедшимъ, чтобы положить ихъ туда. Вѣдь горничная могла въ любое время выдвинуть этотъ ящикъ, а рядомъ стоялъ мой саквояжъ, запертый на ключъ! Если бы я уворовалъ эти бумаги, то, конечно, позаботился бы о томъ, чтобы никто никогда не видѣлъ ни малѣйшаго клочка ихъ. Примите еще во вниманіе, что человѣкъ, проведшій двѣ стачки, стоявшій десятки разъ передъ враждебной толпой на митингахъ и привлекавшійся къ суду, не теряетъ головы такъ легко, какъ, повидимому, предполагаетъ мой ученый обвинитель.
"Бытъ можетъ, вы склонны сказать мнѣ: "если вы не воровали бюллетеней, то кто же ихъ уворовалъ?". Признаюсь, у меня нѣтъ отвѣта на этотъ вопросъ. Я просто не понимаю, какъ эти бюллетени попали въ мой ящикъ. Не могу себѣ представить, кто могъ придумать столь необычайный шагъ. Но мнѣ вполнѣ ясно, что кто бы ни былъ этотъ человѣкъ, цѣль его была -- повредить мнѣ. То обстоятельство, что они были найдены въ мѣстѣ, гдѣ неизбѣжно должны были быть открыты, чѣмъ уничтожалось мое избраніе -- служитъ сильнымъ аргументомъ въ пользу моей невинности; ибо ясно, что догадка, будто я самъ положилъ ихъ туда, чтобы нанести самому себѣ вредъ, менѣе вѣроятна, чѣмъ предположеніе, что это сдѣлано кѣмъ-либо постороннимъ. Какъ правильно замѣтилъ сэръ Вильямъ Гарлей, мы должны въ подобныхъ случаяхъ спросить себя:-- кто выигрываетъ? Отъ помѣщенія уворованныхъ бумагъ въ моей комнатѣ выигрывало лишь то лицо, которому нужно было подорвать мое избраніе и обезчестить меня. Не забывайте, что дверь отеля стояла настежь весь день, что любой человѣкъ могъ войти въ мою комнату и -- прежде всего -- для меня оставить эти бумага въ ящикѣ было бы прямо самоубійствомъ. Во-первыхъ, это лишало меня того мѣста въ парламентѣ, ради котораго, предполагается, я рисковалъ сломить себѣ шею, совершая эту кражу. Кромѣ того, это кидало на меня подозрѣніе, доказать неосновательность котораго очень трудно и которое должно вредно отразиться на всей моей послѣдующей карьерѣ. Ученый джентльмэнъ, представляющій обвиненіе, говорилъ съ большой легкостью о наказаніи, ожидающемъ кандидата, осужденнаго въ дѣлѣ, подобномъ моему. Шесть мѣсяцевъ тюремнаго заключенія, можетъ быть, и недолгій срокъ; но вѣдь наказаніе этимъ не ограничивается. Вся будущность человѣка, какъ общественнаго дѣятеля, погублена,-- а это не легкое и не кратковременное наказаніе. Господа присяжные, я долженъ предостеречь васъ въ моемъ собственномъ дѣлѣ, какъ я сдѣлалъ бы это въ чужомъ,-- подумайте дважды, прежде чѣмъ наложить подобное наказаніе, не имѣя доказательствъ вины. Вы, конечно, отнюдь не симпатизируете моимъ политическимъ взглядамъ. Я полагаю, вы считаете меня человѣкомъ опаснымъ и способнымъ совершить любое беззаконіе. Но я обращаюсь къ вамъ, какъ англичанинъ къ англичанамъ, и прошу васъ, отложивъ въ сторону всякое предубѣжденіе, произнести вашъ приговоръ въ этомъ дѣлѣ исключительно на основаніи фактическихъ данныхъ, раскрытыхъ передъ вами. Разъ вы поступите такимъ образомъ, я могу ожидать вашего вердикта безъ опасеній".
Въ судебной залѣ поднялся сдержанный гулъ голосовъ. Въ общемъ, публика была явно на сторонѣ подсудимаго. Но сэръ Джонъ Уорикъ прошепталъ на ухо Оливеру: "Какъ разъ такая рѣчь, съ какой не слѣдовало обращаться къ этимъ присяжнымъ".