Судья резюмировалъ дѣло въ короткой и холодноватой рѣчи, которая произвела на слушателей такое впечатлѣніе, что каждое обстоятельство этого дѣла допускало по крайней мѣрѣ три различныхъ объясненія. "Въ этомъ дѣлѣ, сказалъ онъ, вопросы чисто юридическіе отсутствуютъ. Законъ въ данномъ случаѣ до послѣдней степени ясенъ; вопросъ заключается въ фактахъ. Факты таковы: всѣ украденныя записки поданы за Чарльзворта; украдены онѣ были изъ зданія Медфордской Думы вечеромъ, во вторникъ, 15-го іюня, и затѣмъ найдены въ Темперэнсъ-Отелѣ, въ комнатѣ, которую занималъ обвиняемый. Весь вопросъ вертится на томъ, гдѣ и какъ Брандъ провелъ вечеръ этого вторника, именно -- время между одиннадцатью и полуночью. Если присяжные не довѣряютъ показанію Вилькинса, имъ ничего не остается, какъ оправдать подсудимаго. Если, напротивъ, они довѣряютъ этому показанію, примутъ во вниманіе характеръ избирательныхъ записокъ и мѣсто, гдѣ онѣ найдены,-- тогда получается, по меньшей мѣрѣ, тяжкое подозрѣніе".
Рѣчь свою судья заключилъ небольшимъ торжественнымъ обращеніемъ къ присяжнымъ на тему объ ихъ обязанностяхъ и отвѣтственности.
Двѣнадцать засѣдателей гуськомъ покинули залъ, въ которомъ снова поднялся общій говоръ; для Бранда наступилъ самый долгій часъ его жизни. Когда, съ окончаніемъ судейской рѣчи, его вниманіе упало, онъ почувствовалъ слабость и тошноту. Ему пришло въ голову, что это отъ голода; но когда онъ отправился въ маленькую комнатку позади суда, гдѣ онъ ѣлъ въ предыщущіе дни, онъ не могъ себя принудить притронуться къ пищѣ. Онъ чувствовалъ непомѣрную усталость, все ему было противно, и въ то же время его мучило невыносимое, лихорадочное нетерпѣніе.
Онъ прямо не зналъ, какъ дожить до слѣдующаго появленія присяжныхъ. Онъ не вѣрилъ въ возможность осужденія; тѣмъ не менѣе, отъ времени до времени на него нападалъ страхъ, и быстрые переходы отъ боязни къ надеждѣ и отъ надежды къ боязни заставляли его вздрагивать. Перерывъ тянулся безконечно. Къ нему подошелъ Пэламъ, затѣмъ Станфордъ. Сэръ Джонъ не подходилъ, и Брандъ злился на его отсутствіе; но если бы онъ подошелъ, Кристаферъ, по всей вѣроятности, такъ же злился бы на то, что тотъ подошелъ. Наконецъ, пришелъ послѣдній актъ, и всѣ хлынули въ комнату засѣданій. Перемѣна, происшедшая въ лицѣ подсудимаго, поразила всѣхъ. Ранѣе оно было спокойно, невозмутимо, почти весело; теперь оно стало неестественно блѣдно и дико; мало того,-- оно, казалось, видимо похудѣло за этотъ короткій промежутокъ ожиданія. Подобное лицо можно иногда наблюдать у людей, только что возвратившихся съ труднаго подъема на Альпы.
Въ теченіе нѣсколькихъ минутъ судебный залъ былъ въ торопливомъ движеніи, затѣмъ вдругъ наступила глубокая тишина. Все это прошло быстро, но Бранду казалось непомѣрно долгимъ. Затѣмъ послѣдовалъ короткій діалогъ между судьей и присяжными, и вдругъ вылетѣло слово "виновенъ", заслонившее весь свѣтъ. На одну секунду Брандъ испыталъ ощущеніе человѣка, который внезапно полетѣлъ въ бездну. Затѣмъ все стало туманно; изъ него словно высосали всю его силу и ясное пониманіе. Всѣ его мысли -- которыя были настолько мутны, что едва заслуживали этого названія -- вертѣлись вокругъ одного стремленія: стоять твердо и имѣть приличную физіономію подъ огнемъ всѣхъ этихъ любопытныхъ глазъ. Онъ едва сознавалъ, что ему былъ предложенъ вопросъ, и съ тупымъ удивленіемъ услышалъ, какъ его собственный голосъ отвѣчалъ связно и твердо: "Могу сказать одно,-- что я абсолютно невиненъ".
Судья началъ снова рѣчь. Брандъ внимательно слушалъ, но слова уплывали отъ него раньше, чѣмъ онъ могъ связать ихъ другъ съ другомъ. Былъ моментъ, когда ему казалось,, что онъ снова возвратился ко времени своего дѣтства и дѣлаетъ добросовѣстныя усилія -- побороть сонливость и слушать въ воскресенье послѣобѣденную проповѣдь. Затѣмъ ему почудилось, что онъ находится въ пыльной комнатѣ стачечнаго комитета въ гостиницѣ Медфордскаго Герба. Онъ почувствовалъ, что природа вела его къ обмороку, и его внутреннее "я" упрямо рѣшило, что этого не будетъ. Онъ глубоко перевелъ духъ, Сжалъ зубы, заморгалъ быстрѣе и приказалъ стѣнамъ перестать колебаться и стоять твердо на своихъ мѣстахъ. Онъ добился своего, и ему удалось сойти твердо по ступенькамъ, ведшимъ изъ залы засѣданій, хотя ступеньки, казалось, дрожали, а въ его поступи можно было замѣтить ту старательность и усиліе, какими отличается поступь пьянаго человѣка, желающаго казаться трезвымъ. Воздухъ въ слѣдующей комнатѣ былъ свѣжѣе. Брандъ сѣлъ, и внѣшній міръ началъ снова постепенно принимать свою обычную устойчивость. Появилось сознаніе полученнаго удара, и горькое чувство обиды и нанесенной ему несправедливости поднялось въ душѣ. Станфордъ подошелъ къ нему съ лицомъ блѣднымъ, встревоженнымъ, негодующимъ.
-- Вы, конечно, будете апеллировать,-- сказалъ Станфордъ.-- Это позорный приговоръ; это невозможное безобразіе. Уорикъ говоритъ, конечно, вамъ необходимо апеллировать.
При видѣ волненія пріятеля, собственное волненіе Бранда улеглось. Тонкая улыбка тронула уголъ его губъ, хотя онъ не могъ дать себѣ отчета въ томъ, почему упоминаніе о сэрѣ Джонѣ вызвало въ немъ иронически-юмористическое настроеніе.
-- Нѣтъ,-- сказалъ онъ медленно,-- я не стану апеллировать. Какой толкъ?.
-- Толкъ!-- повторилъ Станфордъ.-- Развѣ вы не желаете отмѣны приговора?