Уже десять минут, как они пришли из города, и дорогая обстановка, ценные безделушки, ковры, вся роскошь, которую она еще не разглядела как следует, восстанавливает ее против Жака, на нежность которого она только что поддалась. Ей нравятся царящие здесь вкус, комфорт — свидетели неизвестного ей прошлого, но прошлого, как ей кажется, такого сладостного. Она жила в убогой обстановке, грезила, окруженная соседками-кумушками, пределом желаний которых была столовая в стиле Генриха II, и не омещанилась, как они; она отказалась от своих сказочных снов, где люди — все добрые, а богатые — жалостливы к бедным. Она узнала двух мужчин; она узнала два вида эгоизма, каждый в своем роде, два откормленных тщеславия, два влечения на сытый желудок, две звериные похоти, скрытые под костюмом от дорогого портного; с тех пор она решила, что лучше быть одинокой, чем принадлежать таким животным. Она ждала любви не торопясь. Люди скромные, как она сама, не решались подойти к ней, ибо ее считали гордой. Пришел Жак: она думала о нем ежедневно, ежеминутно. Вот только что, когда проезжал трамвай со скачек, сделай только Жак одно движение, и она положила бы голову ему на плечо, а она всегда стеснялась проявлений чувства на глазах у людей. Сейчас, усевшись в глубокое кресло, она не ощущает, как бывало, сквозь мираж, навеянный книгами, своей тоски, тоски бедной вышивальщицы. Она уже не окружает свои мечты розовой дымкой. Она любит эту траву, эти камни; она чувствует, как ее охватывает прошлое с такой пугающей, реальностью, что ей страшно, как бы все не оказалось печальным миражем; а что если Жак такой же, как другие? Нет, он не может быть таким, он — замкнутый, деятельный, упорный. Значит, она может отдаться этому чуду, таинственной тишине сада, прильнувшего к груди старого особняка.
Жак подымает голову, молчание тревожит его. С тех пор как он вошел в комнату, он просматривает историю Сардеров. Чтение только предлог: преграда между ним и девушкой.
Огромный дом пуст, они одни среди ненужных безделушек, около трагического распятия. Дядя повесился там в углу; следы на панели — от его каблуков. Гроб два дня стоял тут, на персидском ковре. Франсуаза сидит в любимом кресле старого графа. Мрачные думы спугнули радость и беспечность, которыми Жак только что расцветил весь город. В нем назревает что-то, не раскаяние, нет, но горечь. Горечь, страх; он боится, что не сможет нарушить свое одиночество. В двух шагах от него Франсуаза. У нее чистый профиль, слегка выпуклый лоб, тяжелый и высокомерный рот. Он не помнит лица дяди. Он забывает лица женщин, с которыми был близок.
Комната — это клетка, украшенная портретами предков. Сад — мечта о свободе. Три кресла и ломберный стол отделяют его от девушки, но разве они были бы препятствием, если бы его не сковывала томительная тревога. Поймет ли она его нежность, не разобьет ли ненужными словами, неловкими движениями его ожидания, его любви? Его любовь уже недели кружит около нее; он изгнал Эвелину; он отстранил от себя денежные заботы; он набросил дымку на трагические воспоминания о смерти старого графа. Душевная усталость — отдых, в котором он накопляет силы. Он отбрасывает книгу, сжимает пальцами ручки кресла, откидывается на мягкую потертую обивку. On пленник своего кресла. Ему хотелось бы взять на руки эту женщину, убаюкать ее, как ребенка, позабыть страдания одиночества. Пока он еще не думает о ней, как о женщине.
Франсуаза оборачивается к нему, на него глядят широко открытые глаза. Он чувствует, как уходит его тоска.
— Вам скучно, Франсуаза?
— О нет, не говорите гадких слов, я не умею выразить, но мне радостно.
— Радостно, в этом огромном сарае?
И словно чтобы разрушить ее радость, он говорит насмешливым тоном.
— В этом доме умирали; умирали постоянно; это усыпальница ряда поколений, нелепо проживших свою жизнь.