Но сегодня Филипп не смотрит на девушек, не тянется жадными губами к вырезам блузок. Когда его волнует желание, у него оживляются только губы, ибо в городе, где ты родился, где тебя все знают, ни в коем случае не следует показываться с женщиной. Поэтому обычно он приставал к барышням из магазинов только с наступлением темноты, в плохо освещенных улицах и вдали от центра; когда они бывали сговорчивы, он увозил их в лес, на зеленую травку. Автомобиль чрезвычайно удобен в этих случаях, он упрощает скучные подробности. При помощи автомобиля тут же достигаешь цели.
Сейчас он не глядит на женщин, пышущие здоровьем мидинетки, снующие взад и вперед, вызывают в нем отвращение. Он ждет трамвая; он замечает мосье Жарделя, тот отдувается, у него астма. Филипп ему кланяется. На мадемуазель Викур пальто в обтяжку, он ей кланяется. Авто Шарронов свеже покрашено. Он кланяется мадам Шаррон, которая носит глубокий траур по матери. Она постарела, возраст берет свое. «Ах, эти девушки, снующие взад и вперед все они потаскушки, все на один лад, ловят молодых людей хорошего круга, разводят сантименты, а когда попадешься, так в тебя вцепятся, так вцепятся, что никак от них не отделаешься», — думает он. Он запоздал, он только что расстался с Люси, своей любовницей, по окончании занятий перекинувшись с ней украдкой несколькими словами за казармами на Марсовом поле. Она беременна. Все средства, которые, по его настоянию, она приобретала в аптеке, не привели ни к чему. Беременна, дрянь этакая! И кажется, ничуть не беспокоится. Говорит, что сама воспитает ребенка. Внебрачный ребенок. Скоро весь город по сходству узнает, чей он — руссеновский.
«Ну нет, пусть выпутывается, как знает, но от ребенка надо отделаться».
Проходят трамваи с красными, синими, оранжевыми дощечками, но желтого все еще нет. «Вечно запаздывает», — брюзжит Филипп; он поздоровался с председателем суда, который, слегка сутулясь, Протискивается в толпе между кассиром Французского балка и белой блузой разносчика кондитерских товаров, обгоняет трех девочек на побегушках, которые замедляют шаг и любуются его величественной седой бородой.
Впервые Филипп, уверенный в своем умении согласовать свою чувственность, солидность положения сына известного адвоката и рассудочную мораль матери, боится скандала. Сын Руссенов наградил животом девушку простого круга, сын Руссенов прижил с ней ребенка, — нет, это невозможно!
Он нервно застегивает пиджак. Жилетка тесновата, он начал полнеть, и, хотя он среднего роста и крепкого телосложения, он боится, как бы у него не было брюшка; и от этой перспективы раздражение его только увеличивается. Вдали появляется его трамвай. Вагоновожатый растет, фонарь растет, появляется весь вагон целиком, в свою натуральную величину, знакомый вагон.
Молодой человек отпихивает локтем мальчика, задевает простоволосую работницу, наступает на ногу кондуктору, который как раз сменяется, и на мгновение заслоняет узкий проход. Он спешит; какое ему дело, что женщина, у которой на одной руке ребенок, а на другой— сумка для продуктов, откуда торчат деревянные грабли и жестяное ведрышко, не может пройти; он спешит. И кондукторша не останавливает его, так как его знают на этой линии. Какое значение имеет вся эта мелюзга по сравнению с встревоженным Руссеном, обдумывающим, как уберечь свою репутацию порядочного человека. Если бы он знал, он воспользовался бы своей машиной. Он протискивается в уголок на площадке и остается в одиночестве, ибо пассажиры расселись по местам.
Трамвай едет под гору, вагоновожатый тормозит и непрестанно нажимает на звонок, предупреждая прохожих, недостаточно быстро уходящих с дороги.
Женщины — в прозрачных блузках, так как уже становится жарко. На некоторых мужчинах — соломенные шляпы. В витринах магазинов готового платья на плетеных креслах сидят манекены в купальных костюмах, а дети-манекены играют опилками, изображающими песок.
Филипп ничего не видит, он думает.