«А что, если мать, считающая меня серьезным молодым человеком, узнает о моей связи…» И чего ради согласился он пойти к этой машинисточке, а главное, чего ради, вот уже скоро год, по нескольку раз на неделе ночует у нее. Чего ради? Надо было довольствоваться плодами, сорванными в зеленеющем лесу, а затем расстаться. Кто знает, может быть, он мог бы стать любовником своей двоюродной сестры Эвелины Майе… А теперь его связала по рукам: и по ногам Люси, которая ему опротивела. Да, опротивела, ему надоел ее вид недотроги. Но почему же он не мог отстать от нее?
Он раздумывает, трамвай останавливается, входит народ. «Может быть, я сентиментален? О, нет; завести интрижку, — это так, но любить простушку, которая не знает даже вкуса гусиной печенки и все сводит к себе одной, как животное, даже не помышляя о возможности духовной жизни; нет, благодарю покорно».
Трамвай идет через мост около открытого кафе, где приходят в соприкосновение две группы людей; те, которые пьют, и удобно располагаются в плетеных креслах, и те, которые не присаживаются к столикам, потому что им нечем заплатить за слишком дорогие спиртные напитки; там и сям среди второй группы мелькают дамы, которым не полагается занимать столики, — это дамы общества, дожидающиеся трамвая.
Филипп замечает Жака де-Сардера и рядом с ним молоденькую блондиночку. Он тотчас же соображает, что это, должно быть, та вышивальщица, с которой его приятель, сын мэра, познакомился в сочельник.
«Недотрога… но очень изящна!..»
Он хватается за перила, огораживающие площадку, перегибается. Изношенные колеса вагона пересчитывают рельсы, окна дребезжат, пассажиры громко разговаривают о дороговизне, гудит пароход, кондукторша бросает на скамейку свою книжку.
На минутку Филипп забывает о неприятностях. Он не выносит Сардера, полоумного изрекателя парадоксов, разыгрывающего из себя большого барина, а на самом деле сущего революционера, если верить молве. Этот оригинал появляется в общественных местах, в компании всяких потаскушек, связь с которыми следовало бы скрывать. К тому же у него есть против Сардера зуб еще с того вечера, когда он, Руссен, утверждал, что в качестве офицера запаса он не сможет сидеть за одним столом со своим двоюродным братом унтер-офицером в том случае, если они будут отбывать службу одновременно; Сардер рассмеялся, повел носом и сказал, нагло улыбаясь: «Как бы не вспыхнул пожар!», в то же время указывая пальцем ему на смокинг, который дымился. На лацкан упал горящий пепел. И повернувшись к нему спиной, Жак смешался с толпой танцующих.
Филипп помнит все до мельчайших подробностей, которые задели его самолюбие, — этой шутки он не простит.
Он перегибается еще дальше.
«Очень мила, но что за наглость прогуливаться в самом центре с своей вышивальщицей, что за наглость!»