-- Меня представляли,-- вызывающимъ тономъ отвѣчала она. Щеки ея пылали.-- Меня представляли въ Дублинѣ.
-- Въ Дублинѣ? И это онъ изъ Дублина послѣдовалъ за тобою сюда?
-- Какъ смѣешь ты такъ говорить? Онъ можетъ путешествовать, гдѣ ему угодно; онъ человѣкъ со средствами. Быть можетъ, онъ здѣсь по своимъ дѣламъ, почемъ я знаю.
-- О нѣтъ, Китти, не по дѣламъ; вѣдь, онъ ѣдетъ въ Килларнэй глубокою зимою. Не странно ли, однако, что, зная его со времени твоей поѣздки въ Дублинъ, ты ни разу не упомянула даже его имени въ письмахъ?
-- Ничего тутъ нѣтъ страннаго,-- возразила она раздражительно.-- Нельзя же упоминать о всякой бездѣлицѣ. Я писала о томъ, что было въ самомъ дѣлѣ интересно для тебя и для меня.
Эти послѣднія слова нѣсколько смягчили Фицджеральда. Гнѣвъ и негодованіе его быстро проходили. Ему было такъ тяжело видѣть передъ собою Китти съ потупленнымъ взоромъ, точно преступницу.
-- Я думалъ бы,-- началъ онъ уже болѣе мягко,-- что все, что касается твоего добраго имени, интересно для меня.
-- Еслибъ я знала, что обо мнѣ говорятъ дурно,-- отвѣчала она, и губы ея дрожали,-- что кто-нибудь затрогиваетъ мое доброе имя... я никогда не повѣрила бы, что именно ты, Вилли....
Тутъ она разразилась громкими рыданіями, бросилась къ нему на шею, крѣпко прижимаясь къ его груди.
-- Ничего не случилось дурнаго, Вилли; я не могу слышать, когда ты говоришь со мною такимъ тономъ. Ты мнѣ просто душу надрываешь. Лучше бы мнѣ умереть, чѣмъ видѣть, какъ ты на меня сердишься. Ничего дурнаго нѣтъ во всемъ, что я дѣлаю; онъ... да онъ просто мальчишка. Онъ былъ очень добръ ко мнѣ, когда устраивался мой бенефисъ; всѣ о немъ такъ хорошо отзывались...