-- Вы совершенно ошибаетесь,-- спокойно произнесъ онъ, но лицо его было блѣдно и глаза дико блуждали.-- Вы совершенно ошибаетесь. Вы не знаете моей... моей милой Китти.
Онъ вышелъ, не проронивъ болѣе ни слова. Россъ понималъ его теперь слишкомъ хорошо, чтобъ послѣдовать за нимъ.
Нѣтъ, онъ не повѣритъ Россу; то, что онъ говоритъ, противно человѣческой природѣ. Сердце женщины не можетъ быть такъ вѣроломно. Его милая Китти не станетъ нѣжно глядѣть въ другіе глаза. Онъ слишкомъ живо помнитъ, какъ сильно билось еще недавно ея сердце.
Наконецъ, прибыло новое письмо.
"Любезный мистеръ Фицджеральдъ! Посреди хлопотъ укладыванія мнѣ поручено сообщить вамъ извѣстіе, которое, боюсь, нѣсколько огорчитъ, но, навѣрное, мало удивитъ васъ. Миссъ Ромайнъ выходитъ завтра замужъ за мистера Коббса, послѣ чего молодые поѣдутъ, по всему вѣроятію, на островъ Мэнъ, гдѣ у мистера Коббса есть друзья. Что касается меня, то, признаюсь, я этому очень рада, такъ какъ, хотя миссъ Ромэйнъ всегда была добра ко мнѣ и остается неизмѣнно расположенною и теперь, ея постоянныя увлеченія то тѣмъ, то другимъ причиняли мнѣ, ксе-таки, много непріятностей и нерѣдко навлекали на меня подозрѣніе, будто я склоняю ее въ пользу одного или возбуждаю противъ другаго, между тѣмъ какъ я нисколько не интересуюсь такими мелочами. Всего болѣе жаль мнѣ той неустойки въ сорокъ фунтовъ, которую придется заплатить лимерикскому антрепренеру; но у мистера Коббса денегъ пропасть и, по всему вѣроятію, онъ считаетъ это пустяками. Мнѣ поручено возвратить вамъ нѣкоторыя вещи, только раньше завтрашняго дня я не найду подходящаго ящика. Вещи будутъ застрахованы.
"Преданная вамъ Э. Пэшьенсъ".
Къ этому письму, совершенно инымъ, дрожащимъ почеркомъ было приписано въ самомъ углу одно только слово -- прости.
Говорятъ, что утопающій видитъ въ послѣднюю минуту всѣ главныя событія своей жизни; цѣлая вереница ясныхъ, живыхъ образовъ проносится передъ нимъ въ нѣсколько секундъ. Фицжеральдъ, припавъ лицомъ къ стиснутымъ рукамъ, тоже видѣлъ рядъ картинъ, и во всѣхъ этихъ быстро смѣняющихъ другъ друга сценахъ центральною фигурою являлась постоянно женщина. Вся остальная часть его жизни была забыта. Что за чудныя картины, озаренныя лучемъ молодости, любви и надеждъ! Всюду, гдѣ бы ни представлялись онѣ ему, на морѣ, посреди скалистаго ущелья или на склонѣ зеленѣющаго холма, всюду видѣлъ онъ все тѣ же смѣющіяся губы, тѣ же улыбающіеся глаза. По временамъ сцена измѣнялась. Это ужь не море, не Айнишинъ, а ярко освѣщенная зала, брачный пиръ. Гости весело сидятъ за столомъ, но увы! говоря словами Гейне:
"Mein Liebchen war ja die Braut!"
Такъ, значитъ, ударъ былъ для него неожиданъ? Нѣтъ. Долгіе дни и недѣли жилъ онъ подъ гнетомъ какого-то безъименнаго страха, который тяготѣлъ надъ нимъ, словно мрачная туча. Онъ не хотѣлъ глядѣть на нее, старался спастись, убѣдить себя, что она не существуетъ, никогда не признавался даже самому себѣ въ своихъ сомнѣніяхъ относительно вѣрности и честности Китти. Онъ и теперь ни слова не говоритъ о лживости женщинъ, о коварныхъ устахъ и тому подобномъ. Для этого рана его слишкомъ глубока. Ударъ поразилъ его въ самое сердце, коснулся коренныхъ основъ его вѣры въ человѣческую природу. Безсознательно, весь погруженный въ свои мысли, видя передъ собою только Айнишинъ, онъ досталъ шляпу и трость и вышелъ на улицу. День былъ прекрасный; всѣ какъ будто куда-то спѣшили. Онъ же зналъ только одно -- что на свѣтѣ уже ничего не оставалось для него, развѣ нѣсколько воспоминаній. Ничто не интересовало его болѣе; у него не было ни заботъ, ни надеждъ, а, между тѣмъ, бѣднягѣ не стукнуло еще и двадцати четырехъ лѣтъ...