Глава XXIII.
Die tragen zu Dir, о Geliebte!
Полдень въ началѣ іюня; небо ясно. Старомодная почтовая карета съ шумомъ и скрипомъ катится по пустынной дорогѣ къ заливу Бэнтри. Теплый лѣтній воздухъ наполненъ ароматомъ густо-растущей жимолости или запахомъ торфянаго дыма, поднимающагося изъ трубъ ближайшихъ избъ. Есть на что залюбоваться проѣзжему. Вода, застоявшаяся по бокамъ дороги, густо порасла голубыми незабудками. Болота переливаютъ всевозможными цвѣтами, а грубыя каменныя стѣны, окружающія жалкія фермы или сады, покрыты золотистымъ терномъ. Даже отдаленные, безплодные холмы, гдѣ скудная трава едва пробивается на голыхъ скалахъ, и тѣ пестрѣютъ различными оттѣнками и приковали бы взоръ художника. Чудный день; воздухъ ясенъ, и солнце свѣтитъ такъ ярко, что тѣни подъ живыми изгородями или крутымы выступами холмовъ кажутся совершенно черными, но это не тотъ густой мракъ, который придала бы картинѣ кисть художника, а прозрачный, лучезарный, глубокій, ясно обнаруживающій все, что въ немъ скрывается, и прерываемый остроконечными листьями ириса, густая зелень которыхъ сверкаетъ на солнцѣ.
Одинокій проѣзжій, сидящій въ дилижансѣ, смотритъ на всѣ эти предметы съ какимъ-то механическимъ вниманіемъ, точно онъ принуждаетъ себя ихъ разглядывать. Можно думать, что онъ только что вырвался изъ Долины смерти и за нимъ все еще стелется страшная черная туча, на которую онъ не смѣетъ оглянуться. Онъ занятъ или, вѣрнѣе, хочетъ заняться окружающею картиною, но въ то время, какъ онъ старается созерцать предметы безпристрастнымъ взоромъ художника, изучать обширныя болота, жалкія лачуги и унылые холмы съ точки зрѣнія колорита, онъ, въ сущности, слышитъ въ каждомъ звукѣ, замѣчаетъ въ каждой подробности только горе человѣческое и всю трагедію жизни.
Первый видъ обширнаго залива Бэнтри заставилъ сердце путешественника болѣзненно забиться. Картины и мечты, еще такъ недавно наполнявшія его душу, снова воскресли передъ нимъ. Но только на минуту. Съ страшнымъ усиліемъ отстранилъ онъ ихъ и ни за что не признался бы даже самому себѣ. Какъ болѣзненно замерло его сердце. Онъ старается увѣрить себя, что изучаетъ ландшафтъ совершенно въ духѣ Джона Росса.
Посмотрите на необъятное пространство моря, длинными зубцами взрѣзавшагося въ зеленѣющій берегъ. Воздухъ покоенъ; лѣтнее небо такъ безмятежно, что голубой цвѣтъ воды кажется густою массою, окаймляющею лѣсистые острова и утесы. Далекіе холмы террассами спускаются къ безмолвному Атлантическому океану и кажутся необитаемыми и пустынными. Грустная картина, несмотря на всю прелесть дня! Но, если хочешь удалиться отъ міра, созерцать тайны природы, искать забвенія и тишины, то нигдѣ измученная душа не найдетъ, конечно, такого покоя, какъ среди этихъ далекихъ береговъ, безмолвныхъ холмовъ и ущелій!
Въ Гленгарифѣ путешественнику пришлось, однако, натолкнуться на незнакомыхъ людей. Въ хорошенькой гостинницѣ, совершенно затерянной среди деревьевъ, цвѣтовъ и кустарниковъ, онъ засталъ нѣсколькихъ туристовъ, которые сидѣли въ саду за столиками, пили чай, играли въ шахматы, курили и весело болтали. Они съ любопытствомъ оглядѣли, конечно, вновь прибывшаго, но что за бѣда? Черезъ минуту онъ скрылся уже въ домѣ и спрашивалъ хозяйку, нѣтъ ли свободной комнаты на одну ночь?
-- Вы -- мистеръ Фицджеральдъ, по всему вѣроятію?
-- Да,-- съ удивленіемъ отвѣчалъ путешественникъ.
-- Для васъ оставлена уже комната.