-- Чортъ возьми!-- сказалъ онъ.-- Я, кажется, заснулъ. Да и немудрено въ такомъ райскомъ мѣстѣ. Ну, а вы что будете теперь дѣлать?
-- Пойду опять въ ручью и постараюсь наловить форели къ обѣду.
-- Съ Богомъ! А я велю сѣдлать лошадь, потому что отсюда до Бантри, вѣдь, не близко.
Съ этими словами гость исчезъ и Фицджеральдъ опять остался въ полномъ одиночествѣ и тишинѣ. Вечеромъ, когда показалась луна, онъ рышелъ изъ дому, пробрался къ крутому обрыву, нависшему надъ серебристымъ ручьемъ, сѣлъ на срубленное дерево и оглянулся. Ущелье это было уже, но гораздо миловиднѣе айнишинскаго. Легкій вѣтерокъ съ моря заносилъ сюда опьяняющій запахъ. Внезапно дикая мысль закралась въ голову Фицджеральда. Въ журчаньѣ ручья ему почудился звукъ человѣческаго голоса, странный, но совершенно внятный: Клянусъ надъ журчащимъ ручейкомъ: отдаю тебѣ свою жизнь!
Голосъ этотъ раздавался гдѣ-то совершенно близко. Дрожа всѣмъ тѣломъ, Фицджеральдъ свѣсился надъ обрывомъ, ожидая увидать внизу двухъ обнявшихся людей. Или, быть можетъ, это только голосъ молодой дѣвушки, теперь уже умершей, а прежде связанной со всѣмъ, что было свѣтло, красиво и дѣлало жизнь радостною? Опять ничего не слышно, кромѣ безцѣльнаго, безсмысленнаго ропота воды въ глубинѣ темнаго ущелья. Грозные холмы и мрачное море не даютъ отвѣта на запросы. Стоитъ ли, въ самомъ дѣлѣ, жить такой трепетной, жалкой жизнью на безучастной, холодной землѣ, подъ далекимъ, равнодушнымъ, безпощаднымъ небомъ?...
Глава XXVI.
На выручку!
Около этого времени на столбцахъ одной ежедневной лондонской газеты сталъ появляться рядъ статей, которыя очень скоро привлекли вниманіе публики. Онѣ были совершенною новостью въ журналистикѣ; иные утверждали, что ничего подобнаго нѣтъ даже во всей англійской литературѣ. Статьи эти носили заглавіе Досуги отшельника и въ нихъ изображались различныя удовольствія сельской жизни. Это были описанія одинокихъ скитаній по большимъ дорогамъ, по морскому берегу или вдоль бурныхъ потоковъ, рядъ тщательно обрисованныхъ картинъ природы, окруженныхъ невыразимою прелестью. Въ этомъ новомъ видѣ этюдовъ вовсе не замѣчались обыкновенные пріемы поэтовъ; напротивъ, они отличались крайнею оригинальностью. Наблюдательность автора была поразительная; картина выходила яркая и наглядная, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, за нею какъ будто скрывалось еще что-то другое, патетическое, трогательное. Звуки и сцены, такъ просто и непринужденно изображенные, были проникнуты тонкими, гуманными симпатіями, какою-то отзывчивостью, по временамъ, быть можетъ, немного грустною. Казалось, будто авторъ сорвалъ завѣсу, скрывающую природу, и все, скалы, цвѣты, лѣса нашептывали ему свои тайны, а грандіозное безмолвіе горъ глубоко затрогивало его сердце. Мало-по-малу авторъ совсѣмъ пересталъ касаться опредѣленныхъ сюжетовъ и дѣлалъ все большія отступленія, пока статьи не превратились, наконецъ, въ разсужденія человѣка, который всегда, держитъ ли онъ въ рукѣ ружье, удочку или просто созерцаетъ море, берега и холмы, видитъ передъ собою однѣ только вѣчныя тайны природы и старыя, печальныя и неразрѣшимыя загадки человѣческаго существованія.
Понятно, что такіе очерки казались на первыхъ порахъ странными на столбцахъ лондонской ежедневной газеты. Самъ редакторъ колебался сначала, помѣщать ли ихъ, но что-то въ нихъ привлекло его вниманіе и, совершенно поглощенный въ это время давимъ-то министерскимъ кризисомъ, онъ положилъ рукопись въ карманъ, привезъ ее домой и показалъ своей женѣ. Къ счастью для Фицджеральда, она обладала тонкимъ литературнымъ вкусомъ.
-- Это поразительныя статьи,-- сообщила она мужу.-- Въ одной изъ нихъ есть такое изображеніе зимней ночи посреди необозримаго болота, что у меня просто морозъ пошелъ по кожѣ.