-- Да; и миссъ Китти Ромэйнъ, та самая, что своими ирландскими пѣснями свела съ ума весь Дублинъ, явилась въ Коркъ, для того только, видите ли, чтобы очутиться подъ милостивымъ покровительствомъ знаменитой Коркской Лѣтописи. Каково! И представьте: даже не самъ редакторъ, а только его помощникъ,-- скажите, кстати, не онъ ли подметаетъ иногда редакціонную квартиру?-- взялъ на себя трудъ воспѣвать миссъ Ромэйнъ и разъяснять всѣмъ и каждому, какое она чудо! И, Боже мой, какимъ прекраснымъ языкомъ онъ дѣлаетъ это! Англійской птицѣ суждено было показать ирландскому народу всю глубину паѳоса въ мелодіи "Шандонскихъ колоколовъ". Неужели? Что же публика думала, въ самомъ дѣлѣ, объ этой пѣснѣ? Ужь не казалась ли она ей, быть можетъ, комической?... Ну, а потомъ пошли, по заведенному порядку, букеты, любезныя записки, наконецъ, знакомство. И представьте себѣ, помощникъ коркскаго редактора оказался вовсе не блѣднолицымъ юношей, съ длинными волосами и пальцами, запачканными въ чернилахъ, а на половину охотникомъ, на половину сквайромъ,-- словомъ, чѣмъ-то вродѣ бѣлокураго Аполлона Бельведерскаго, съ восхитительнымъ акцентомъ и простодушнѣйшимъ смущеніемъ въ лицѣ. Какая невинность, какая скромность! Хороша, однако, скромность! "Не позволите ли мнѣ посѣтить васъ?" На другой день миссъ Ромэйнъ и ея преданная спутница сидятъ за завтракомъ; раздается стукъ въ дверь и входитъ мистеръ Вилли. Всякій разсудительный человѣкъ не рѣшился бы войти, но ты, вѣдь, совсѣмъ растерялся, сознайся-ка, Вилли?
-- А ты развѣ не растерялась, Китти, когда замѣтила, что твои чудные волосы разсыпались по плечамъ и что на столѣ стоитъ бутылка стоута? "Не желаетъ ли мистеръ Фицджеральдъ присѣсть и позавтракать? Или, быть можетъ, мистеръ Фицджеральдъ предпочтетъ стаканъ хереса?" Во всякомъ случаѣ ты была вѣжлива тогда, Китти!
Этотъ маневръ переносилъ военныя дѣйствія прямо на непріятельскую почву, но Китти не обратила на него ни малѣйшаго вниманія.
-- Мнѣ показалось, что у тебя отлегло отъ души, Вилли, когда я сѣла за фортепьяно и повернулась въ тебѣ спиной, а миссъ Пэшьенсъ отправилась съ газетою къ окну. По крайней мѣрѣ, твои льстивыя рѣчи стали смѣлѣе; когда я спѣла по твоей просьбѣ "Шандонскіе колокола" и случайно обернулась, мнѣ показалось, что ясные, голубые глаза господина редактора были не совсѣмъ такъ ясны, какъ обыкновенно. Правда это?
-- Какъ все это кажется мнѣ теперь далекимъ!-- сказалъ онъ задумчиво,-- а, между тѣмъ, это было такъ недавно. Не можешь ли ты мнѣ сказать, Китти, почему миссъ Пэшьенсъ, такая ласковая со мной сначала, вдругъ вздумала сердиться на меня?
-- Да, вѣдь, ты же съ нею поссорился!
-- Неправда; я ничего подобнаго не дѣлалъ,-- сказалъ онъ, усмѣхнувшись,-- но когда обращеніе ея со мной внезапно изнѣнилось, когда она стала каждымъ своимъ поступкомъ какъ бы отказывать мнѣ отъ дома, я, конечно, понялъ въ чемъ дѣло.
-- И въ хорошее же положеніе вы меня оба поставили! Но только знай, Вилли, что, поѣдешь ли ты въ Англію или нѣтъ, это будетъ нашимъ послѣднимъ тайнымъ свиданіемъ. Прогулки при лунномъ свѣтѣ очень пріятны, но... онѣ неудобны, по крайней мѣрѣ, для дѣвушки въ моемъ положеніи. Вѣдь, есть же, наконецъ, на свѣтѣ приличія, хоть ты, кажется, этого и не признаешь. А сегодня наше свиданіе, къ тому же, такое страшное; въ немъ все есть: и колдовство, и заклинанія, и всякіе ужасы! Кстати,-- прибавила она, внезапно останавливаясь посреди дороги и глядя ему прямо въ лицо.-- Я, вѣдь, совсѣмъ не поняла, какія обѣщанія ты хочешь выманить у меня. Когда ты вчера вечеромъ такъ много и такъ странно говорилъ объ этомъ, признаюсь, я не поняла ни одного слова!
-- Не бойся, Китти; я повторю тебѣ все это по-англійски. Мы уже близко подошли къ нашей цѣли. Если ты съумѣешь перебраться черезъ этотъ остатокъ стѣны, я проведу тебя въ долину.
Онъ помогъ ей перескочить черезъ низкую, поросшую мохомъ стѣну, и они вышли изъ-подъ тѣни вязовъ на свѣтлую, открытую поляну. Лицо Китти, чрезвычайно выразительное, благодаря ея большимъ чернымъ глазамъ, было серьезнѣе обыкновеннаго. Она окинула взоромъ всю долину, залитую луннымъ свѣтомъ, потомъ сказала почти шепотомъ: