-- Ну, въ такомъ случаѣ трудно повѣрить, чтобы вы провели всю жизнь въ душной редакціи!
-- Я провелъ большую часть, бродя по болотамъ и горамъ,-- смѣясь, сказалъ Фицджеральдъ,-- и надо правду сказать, бродилъ, даже гораздо больше, чѣмъ слѣдовало.
-- Стрѣляете?
-- Да.
-- А что именно?
-- Бекасовъ, тетеревовъ; главнымъ образомъ, по зимамъ.
Тутъ разговоръ окончательно уклонился въ сторону; пошли описанія зимнихъ ночей проведенныхъ въ болотахъ, и приключеній на морскомъ берегу во время снѣжныхъ сугробовъ и морозовъ. Все это казалось даже самому Фицджеральду гораздо болѣе соблазнительнымъ здѣсь, въ Лондонѣ, чѣмъ оно было въ дѣйствительности, когда онъ вставалъ, дрожа отъ холода, въ темныя зимнія утра, одѣвался при свѣтѣ одинокой свѣчи и шелъ по пустыннымъ и соннымъ улицамъ Айнишина. Теперь все было забыто: и промокшая одежда, и неудачи, и досады; въ памяти остались только однѣ счастливыя находки.
Однако, Фицджеральдъ, все-таки, попытался еще разъ вернуться къ вопросу о живописи и спросилъ Росса, рисуетъ ли онъ морскіе виды.
-- Я?-- воскликнулъ художникъ.-- Нѣтъ, спасибо. Да это свело бы меня въ могилу. Въ академіи выставляютъ иногда картины, надъ которыми я просто помираю со смѣху. Каждая волна сдѣлана такъ аккуратно, точно литая. Пѣна -- совершенно точеная. Нѣтъ, спасибо. Довольно трудностей встрѣчаемъ мы, художники, и на сушѣ. Даже тогда, когда вода совсѣмъ покойна, въ ней есть какой-то маслянистый отблескъ, котораго ни за что не передашь.
Потомъ они снова вернулись къ вопросу объ охотѣ и такъ увлеклись имъ, что когда Фицджеральдъ всталъ, наконецъ, чтобы идти къ себѣ, было уже половина пятаго утра. Тутъ только онъ вспомнилъ, что еще не видалъ картинъ своего хозяина.