-- Конечно. Вѣдь, это естественная мечта каждаго художника.
-- О, да, но это такая удача, о которой я никогда даже и не мечтаю,-- возразилъ Россъ, обдавая кипяткомъ нѣсколько кусковъ сахара.-- Подумайте только, какъ много людей, которые занимаются, подобно мнѣ, живописью. Нѣтъ,-- продолжалъ онъ,-- отъ академіи я желаю лишь одного: пусть она отнесется ко мнѣ дружелюбно. Если я о чемъ-нибудь мечтаю, такъ только о хорошемъ мѣстѣ для моихъ картинъ на выставкѣ, да и это получить не легко, если вспомнить о массѣ лицъ, которыя туда стремятся. Въ прошломъ году выставили, правда, одну изъ моихъ картинъ, да гдѣ-то подъ крышею. Мое счастье, какъ видите, еще не такъ выяснилось, какъ ваше.
-- Но, вѣдь, и у меня тоже только однѣ надежды,-- сказалъ Фицджеральдъ.-- Съ тѣхъ поръ, какъ я пріѣхалъ въ Лондонъ, я еще не заработалъ, сколько мнѣ извѣстно, ни одного гроша.
-- Ну, на что это похоже? Да передъ вами, дружище, вся будущность! Мина заложена; остается только зажечь спичку и взорвать порохъ.
Въ это время оба собесѣдника успѣли уже закурить трубки, и Россъ продолжалъ толковать объ искусствѣ, употребляя выраженія, которыя повергали его товарища въ величайшее изумленіе. Хорошо ли онъ самъ рисовалъ или нѣтъ -- это оставалось для Фицджеральда еще тайной, во говорилъ онъ мастерски. Его рѣчь, переходившая съ предмета на предметъ, отличалась энтузіазмомъ, образностью, мѣткостью опредѣленій; временами казалось, будто все озаряется яркимъ лучемъ солнца. Фицджеральдъ глубоко заинтересовался и могъ бы слушать своего собесѣдника до безконечности, но иногда невольно задавалъ себѣ вопросъ, какова должна быть работа человѣка, который то осуждалъ художниковъ до-рафаелевскаго періода за ихъ унылое настроеніе и архаическую манерность, то громилъ французскихъ пейзажистовъ за пристрастіе къ деталямъ и боязнь дневнаго свѣта?
-- Не о томъ рѣчь, какъ я самъ работаю,-- сказалъ, наконецъ, Россъ, замѣтивъ, что глаза Фицджеральда скользятъ по его картинамъ,-- а о томъ, къ чему я стремлюсь. Положимъ, вы хотите нарисовать ржаное поле; ужь не думаете ли, что это вамъ удастся, если вы приметесь рисовать колосъ за колосомъ, стебель за стеблемъ, и нарисуете ихъ хоть пятьдесятъ тысячъ? Да никогда, потому что рисовать должно только то, что мы видимъ, а когда мы смотримъ на ржаное поле, намъ представляются не отдѣльные колосья, а цѣлое море золота, мѣстами блѣднаго, мѣстами болѣе яркаго, иногда перемѣшаннаго съ зеленью или цвѣтами. Вы должны рисовать даже болѣе того, что видите, вложить въ ваше ржаное поле что-то такое, что согрѣваетъ сердца людей, иначе вы всегда будете только мазилкой.
Фицджеральдъ былъ слишкомъ увлеченъ, чтобы прерывать своего собесѣдника. Но внезапно Россъ самъ отклонился отъ вопроса о живописи, сталъ говорить объ инстинктивномъ пониманіи красокъ, прирождённомъ людямъ, лишеннымъ всякаго художественнаго образованія, случайно коснулся рыбъ, пестрыхъ мухъ и т. д. Фицджеральдъ поднялъ голову.
-- Ужь не рыболовъ ли вы?-- быстро спросилъ онъ.
-- Балуюсь иногда,-- отвѣчалъ Россъ.-- А вы?
-- Тоже смекаю кое-что,-- скромно отвѣчалъ Фицджеральдъ.