А потом опять нападет "путаница душевная", чувство полной собственной "ненужности", хандра.
Пропивая все, Григорьев садился в долговое отделение, в так называемую "тарасовскую кутузку"; туда брал он с собой гитару и журнальную работу; утихомиривался и довольно аккуратно писал; а как случалось это неоднократно, в тарасовском доме Григорьева даже знали и уважали.
Впрочем, журнальная работа уже шла туго. В один прекрасный день Григорьев, как это и прежде случалось с ним, сбежал из Петербурга. Причиною тому была будто бы "ссора" с Достоевским и желание поправить денежные дела службою в Оренбурге. Негласной-то причиной был все тот же "подтачивающий червь".
С той поры Григорьев еще не однажды пробовал начинать сызнова и жизнь и работу; но, в сущности, сбежав в Оренбург, он "закатился". Возврата к жизни ему уже не могло быть.
6
Когда говорят, что пьют "с горя" или для того, чтобы "заглушить совесть" и "найти забвенье", - это правдиво, но не совсем. Когда говорят, что "вымещают на женщинах чистоту одной", это тоже не совсем правдиво. Можно все это рассказывать приятелям, а особенно приятельницам, в письмах; но наступает рано или поздно час, когда ничто уже не обманывает и всякое исповедальное кокетство перестает быть нужным.
Такой час и наступил теперь для Григорьева: человек он был прежде всего правдивый. Жизнь положительно выпирала его из себя. Попробовал было служить и даже читать публичные лекции, но в конце концов "до того опустился, что, если у него не было на что выпить, спокойно являлся в чей-нибудь знакомый дом, без церемонии требовал водки и напивался до положения риз... ходил в старом сюртуке, грязный, оборванный, с длинными нечесаными волосами, и имел самый непривлекательный вид" [П. Юдин. К биографии А. Григорьева. - "Исторический вестник", 1894, XII.].
В письмах 1861 года из Оренбурга к Н.Н. Страхову, с которым незадолго до того познакомился Григорьев, в последний раз слышим мы страстные и сильные жалобы на жизнь [Н.Н. Страхов. Воспоминания о А.А. Григорьеве. С примечанием Ф.М. Достоевского. - "Эпоха", 1864, IX, стр. 1 - 55.].
"Пока не пройдут Добролюбовы [В подлиннике - несколько имен, а слово "пройдут" принадлежит редактору, у Григорьева - несколько крепких ругательств.], честному и уважающему свою мысль писателю нельзя обязательно литераторствовать, потому что негде, потому что повсюду гонят истину, а обличать тушинцев [Так Григорьев называл "либералов" вообще.] совершенно бесполезно. Лично им это как к стене горох, а публика тоже вся на их стороне.
Гласность, свобода - все это, в сущности, для меня слова, слова, бьющие только слух, слова вздорные, бессодержательные. Гласность "Искры", свобода "Русского вестника" или теоретиков [Я хотел бы, чтобы читатель сравнил мысли из этих писем Григорьева с мыслями из замечательных книг В.В. Розанова - "Уединенное" (СПб., 1912) и "Опавшие листья" (СПб., 1913).] - неужели в серьезные минуты самоуглубления можно верить в эти штуки?