Самая простая вещь, - что я решительно один, без всякого знамени. Славянофильство также не признало и не признает меня своим - да я и не хотел никогда этого признания... Островский, с которым "все общее", "подал руку тушинцам". Погодин - падок на популярность...
Подумай-ка, много ли людей, серьезно ищущих правды?
Есть вопрос и глубже и обширнее по своему значению всех наших вопросов - и вопроса (каков цинизм?) о крепостном состоянии и вопроса (о, ужас!) о политической свободе. Это вопрос о нашей умственной и нравственной самостоятельности.
Не говори мне, что я жду невозможного, такого, чего время не дает и не даст; жизнь есть глубокая ирония во всем; во времена торжества рассудка она вдруг показывает оборотную сторону медали и посылает Калиостро; в век паровых машин - вертит столы и приподнимает завесу какого-то таинственного, иронического мира духов, странных, причудливых, насмешливых, даже похабных.
О себе: "во мне есть неумолимые заложения аскетизма и пиетизма, ничем земным не удовлетворяющиеся". Или: я - старая "никуда не годная кобыла".
Увы! Как какой-то страшный призрак, мысль о суете суетствий - мысль безотраднейшей книги Экклезиаста - возникает все явственней и резче и неумолимей перед душою..."
Нуждаются ли эти отрывки в толковании? - Думаю, что они говорят сами за себя; не говорят, а вопиют; именно теперь - время услышать их, понять, что это - предсмертный крик все той же борьбы. Борются не на жизнь, а на смерть интеллигентская скудость и темнота с блестками какого-то высшего, не могущего родиться просветления; обратите внимание на эту скудость воображения:
Калиостро и столоверчение - примеры из "таинственного мира духов"! Как будто не было других примеров рядом, под рукой! Это то же, что "Великий Художник" в письме из-за границы к Погодину, приведенном выше. Григорьев готов произнести имя, он все время - на границе каких-то прозрений; и не может; темнота мешает, ложное "просвещение" и детище его - проклятый бесенок оторопи - не дают понять простого.
А рядом - какая глубина мысли! Еще немного - и настанет тишина, невозмутимость познания; ожесточение оторопи сменится душевным миром. И близость с самой яркой современностью, с "Опавшими листьями" Розанова. Ведь эти отрывки из писем - те же "опавшие листья".
Вот уже пятьдесят лет, как Григорьев не сотрудничает ни в каких журналах, ни в "прогрессивных", ни в "ретроградных", - по той простой причине, что он умер. Розанов не умер, и ему не могут простить того, что он сотрудничает в каком-то "Новом времени". Надо, чтобы человек умер, чтобы прошло после этого пятьдесят лет. Тогда только "Опавшие листья" увидят свет Божий. Так всегда. А пока - читайте хоть эти листья, полвека тому назад опавшие, пусть хоть в них прочтете о том же, о чем вам и сейчас говорят живые. Живых не слышите, может быть, хоть мертвого послушаете. - Во всем этом есть, должно быть, своя мудрость, своя необходимость.