Прекрасно всё это, но кроме Байдара, который неожиданностью картины своей меня обдал, так сказать, благоговением, любовью, удивлением, благодарностью к Творцу мира, подарившего человека такими райскими наслаждениями в красотах природы; всё остальное, прекрасное, живописное, поэтическое оставляет меня холодною, наводит на меня какую-то тупую тоску, как бывает после смерти любимого человека, когда прострадав несказанно, пока ещё оставалась искра надежды, пока ещё боролось издыхающее сердце больного, пока ещё бездыханное тело лежало перед вами, оцепеневшее, немое, без ответа на ваши ласки и любовь, но ещё требующее ваших попечений, молитв, распоряжений, -- когда наконец отдали вы ему последний долг и его опустили в могилу; вот, после похорон, находит на вас эта пустота, -- эта тоска, это бездействие, при которых ничто не пленяет, не занимает вас; а если и найдёт минута развлечения, сердце укоряет вас как за измену тому горю, которое свидетельствует о вашей верности и любви.
Такое чувство теперь меня гнетёт после Севастополя. Там, на этих святых развалинах, я пережила и перестрадала опять всё, что так терзало душу, что заедало сердце и вместе поднимало дух, укрепляло волю, возвышало душу во время крымской войны. И 20 лет спустя, третьего дня, я рассталась с Севастополем, ещё с большею грустью, нежели приехала в него.
Просто не хотелось уезжать, само горе его и опустошение, самое страдание при виде его, привязывают душу. А когда П... и городской голова говорили с жаром и уверенностью о его будущем, когда они готовились к новой деятельности и увлекались, говоря о ней, мне так захотелось поработать с ними, принести свою лепту и свой посильный труд к моральному воскрешению старого черноморского духа.-- Дай Бог счастья и терпения и успеха этим добрым труженикам Божьего дела! Они мне напомнили наших первых Острожских братчиков, напомнили первое время редакционной комиссии по крестьянскому делу, первый состав мировых посредников, напомнили все прекрасные, благородные порывы недавно прошлого.
Итак, для меня после Севастополя всё здешнее опостыло, по крайней мере, на первое время, что я не умею насладиться прекрасным, окружающим меня; я устала и стара, -- не хватает упругости духа для счастья и веселья!
Это чувство долго владело мною после падения Севастополя; это чувство теперь меня гнетёт, покинув Севастополь. Точно второй раз выстрадала всё прежнее и увидала его опять в могиле. Помоги Бог всем, кто послужит его воскрешению! Но, по мне, старые черноморцы не должны покидать своих любимых мест.
Мне не дожить до лучших дней, но они не имеют права отказаться от них.
Симферополь, 1 июня 1875 года.
Выехали мы вчера из Ялты; -- оставляем южный берег. Как он ни хорош, этот южный берег, не по нём сетую я, а по нашем городу мученику да по милом море моём. В Ялте нам было хорошо в гостинице, и были очень внимательны, и многое интересное и забавное рассказывали. Прекрасно и тут море; местоположение прекрасно, прекрасная погода, и городок строится и возрастает. Но всё это, кроме, моря, которое всё также обворожительно, всё остальное так похоже на всё прекрасное в других краях, и сами люди те же, что везде. То ли дело Севастополь, -- замученный, убитый, брошенный, многими забытый, но в котором каждый камень жив, и оживляет и возвышает дух, и где хоть горсть людей есть светящих и горящих среди пустыни, -- тех людей, которых Бог дал мне видеть и знать не один раз на моём веку, -- того малого стада, которое само погибает между бессмысленными волками мира сего, но которое бросает в ниву семя добра, или величия, или науки, и другие после них, может быть, совсем иным путём, достигают однако времени жатвы и собирают плод. Когда я вспомню, сколько таких людей я пережила, сколько таких людей я видела обезоруженных и отброшенных на половине пути их, сколько таких людей, которые утомились, раздражились и бросили дело своё, -- великая скорбь берёт меня, и мне кажется, что я остаюсь какой-то хранительницей архива их, и что я одна помню и люблю их мысли и усилия, всеми забытые, и благодарю Бога, что знала, что любила, что верно сохранила память и сочувствие к ним; и когда вижу новых деятелей, когда предчувствую и знаю, что они тоже, тем или другим путём отстранятся и сойдут со сцены, всё-таки радуюся им и говорю себе: "О Gott! Das Leben ist doch schoen!"
Итак, уехали мы утром в субботу; по дороге заезжали осмотреть моё огромное имение на 4-х десятинах Елпин Ерлери, и продолжали по берегу моря, останавливаясь только у фонтанов, чтоб напоить лошадей. Между Айданилем и деревней Кизильташ, нашли мы у фонтана вскарабкавшегося на каменный бассейн, с ведром в руке молодого работника в нанковой куртке, с красной феской на голове, очевидно не татарина. Я спросила: "Грек он?" Он не понял и отвечал: "Анатолия". - "Из Анатолии, но грек?" -- спросила я опять.
Он снял феску и перекрестился с права налево. -- Вот он, знак национальности, на востоке!