Еще пять минутъ молилъ Левка свою жертву, потомъ приподнялъ безмолвную дѣвушку на руки, осторожно внесъ ее въ избу, положилъ на постель и укуталъ всѣмъ подвернувшимся подъ руку. Въ избѣ слышался только храпъ.
Онъ вышелъ на дворъ и направился къ возку, словно съ какимъ-то злымъ намѣреньемъ -- у него чесались руки; но и тамъ франтоватый чиновникъ пускалъ носомъ, словно трубою, разныя трели.
-- Экая сволочь! плюнувъ, сказалъ Левка,-- другихъ смануютъ, а сами дрыхнутъ... Подлые люди!..
На слѣдующее утро чиновникъ проснулся что-то очень рано, и вбѣжалъ въ избу продрогшій и злой. Громовымъ взглядомъ смѣрялъ онъ Грушу, и съ ругнею и застращиваньями потребовалъ лошадей. Такъ какъ Левка заявилъ, что онъ болѣнъ, то чиновника повезъ хозяинъ.
До обѣда между Левкою и Грушею послѣдовало объясненіе.
-- Злой ты, постылый человѣкъ! причитывала Груша:-- убійца ты этакой... неразобрамши что было -- прямо кулакомъ лезешь... Краше мнѣ въ гробъ идти, чѣмъ въ жоны твои... Теперь ужъ бьешь, а на хозяйство станешь -- такъ проходу не будетъ... Можетъ я на улку зачѣмъ другимъ ходила... Ну, а встрѣтилъ -- развѣ слова нѣтъ?..
Левка заплакалъ и, охвативъ Грушу, молча цаловалъ ее.
-- Вотъ они, тихони-то, каковы! порѣшила наконецъ Груша и помирилась съ Левкою, который усерднѣе прежняго принялся за работу, даже за "гонъ".