-- На купецкомъ-то трахтѣ? Это шалишь, ваше почтенье. Дружокъ -- вѣрный человѣкъ: словно у Бога за пазухой сиди. 'Гутъ всѣ купцы ѣздятъ... Воиновъ Иванъ Ильичъ, Гершевичъ Борисъ Маркычъ... всѣ!
-- Борисъ Маркыцъ? Ты Борисъ Маркыца знаесъ?
Ямщикъ пріосанился.
-- Какъ не знать -- кажинный годъ въ Ирбить ѣздитъ. Хочь жидъ, а почитай чиновника чище будетъ: ты только значитъ лупи, а за прогонъ онъ не стоитъ -- богатѣйшій жидъ!
-- Онъ сынъ мнѣ, Берка! съ довольной миной сказалъ проѣзжій.
-- Вправду сынъ?
-- Вправду: онъ Борисъ Маркыцъ, а я -- Маркъ Исаицъ.
-- Да ты врешь, ваше почтеніе!
-- Сто врать -- даромъ за это не повезесъ.
Ямщикъ круто покончилъ разговоръ и хлестнулъ тройку. Полетѣли кони, словно разстилаясь надъ землею и пыша паромъ; отъ быстрой ѣзды въ ушахъ слышался свистъ, сливавшійся съ пріѣвшеюся дробью колокольчика. Глухо отдавалась эта дробь въ безукоризненно-гладкой степи, покрытой саваномъ снѣга. Со всѣхъ сторонъ эта степь сливалась съ бѣлесоватымъ небомъ, и не было видно -- гдѣ кончалась степь, гдѣ начиналось небо. Самый опытный глазъ не замѣтилъ бы пригорка и куста; самое чуткое ухо не услышало бы другаго звука, кромѣ звяканья колокольчика. Путь лежалъ по той знаменитой. Барабинской степи, что темнымъ пятномъ тянется въ сердцѣ Западной Сибири на пятьсотъ верстъ въ длину, да на полтысячи верстъ въ ширину. Ранней весной и позднею осенью -- это широкое море непролазной грязи, по бокамъ которой тянутся непроходимыя тайги, и которое то тамъ, то сямъ прорѣзаютъ громадныя рѣки, разливающіяся на десятки верстъ. Лѣтомъ -- это пустыня, пылающая зноемъ и огнемъ, переполненное миріадами комаровъ, мошки и паутовъ. За то, въ концѣ мая и въ началѣ августа, на этой степи та же красота, то же благовоніе, та же благодать, которыя внушили Гоголю его описаніе украинскихъ степей. Только суровѣе, холоднѣе эта сѣверная красавица, короче ей вѣкъ; но ея безконечность едва-ли не величественнѣе украинской шири, для которой все-таки чувствуешь гдѣ-то границу, тогда какъ для Барабы словно конца нѣтъ... А зимой, когда ледъ скуетъ рѣки, когда снѣгъ саженями наляжетъ на нетвердую почву, да когда засвиститъ сибирская пурга, отъ которой днемъ становится такъ же темно какъ въ добрую полночь,-- какой могучій, ужасающій видъ имѣетъ Бараба, какой первобытный ревущій хаосъ представляетъ она собою!