Но и на этой степи, верстахъ въ тридцати другъ отъ друга, разбросаны упорнымъ геніемъ человѣка, незамѣтными точками, поселки, села и города. И тутъ, какъ всюду, человѣка не устрашили ни палящій зной, ни леденящій холодъ. Безшабашно-смѣло шелъ въ эту пустыню дерзкій человѣкъ, выбиралъ удобный оазисъ, лѣпилъ землянку, или, притащивъ за сотни верстъ таежнаго лѣса, строилъ домишко; со временемъ тутъ-же появлялись другая и третья избушки -- и образовывался поселокъ. Невесело, тяжко было существованіе бѣднаго, заброшеннаго туда люда; но, по русской пословицѣ, "стерпится -- слюбится" -- и въ наше время по страшной Барабѣ тянется главный сибирскій трактъ, которымъ везутъ товаровъ на мильоны: изъ Китая чай, отъ Ледовитаго океана мягкую рухлядь и кедровый орѣхъ, а изъ другихъ концовъ -- медъ, воскъ, серебро, золото и драгоцѣнные каменья.
Вонъ, въ самомъ дѣлѣ, такой поселокъ. Летомъ несутъ къ нему кони, чуя конецъ длинному станку. Вотъ, прежде всего, при самомъ въѣздѣ, жолтое досчатое строенье казенной формы, рѣзко отличающееся отъ другихъ избъ и стоящее отъ нихъ нѣсколько по о даль. Кругомъ обнесено оно высокимъ частоколомъ, также размалеваннымъ невеселою охрою. Это -- этапъ для ссыльныхъ. Два раза въ недѣлю подходятъ къ нему за конвоемъ партіи сосланныхъ преступниковъ, человѣкъ въ двѣсти и больше. Впереди, въ кандалахъ, идутъ назначенные въ каторгу; они держатся нѣсколько особнякомъ, словно сознавая свое общественное значеніе. Эта кучка обыкновенно не велика. Далѣе тянутся сосланные на поселенье и на житье, а въ концѣ, на одноконныхъ повозкахъ, ѣдутъ женщины съ дѣтьми. Есть и между послѣдними ссыльныя, но есть много и такихъ, которыхъ только любовь повлекла за провинившимся мужемъ или отцомъ. Шумно входитъ партія въ этапъ, который мигомъ оживаетъ и начинаетъ гудѣть, словно пчелиный рой, пока ночь не обниметъ міръ своимъ всеумиротворяющимъ покровомъ... А слѣдующимъ раннимъ утромъ снова открывается далекій путь, ведущій -- кого до Байкала, а кого и за Байкалъ, въ разлюбезный Туруханскій край или на Нерчу.
За этапомъ въ поселкѣ виднѣется почтовая стапція, грязная какъ тюрьма, холодная какъ погребъ, безлюдная какъ сама Бараба. Пока-то въ ней отзовется получеловѣческій голосъ, пьянаго смотрителя или старосты!.. Только полгода пройдетъ отъ постройки -- и она ужь глядитъ брюзжащимъ старикомъ, рановременно расточившимъ свои силы: крыльцо, какъ старушечій клювъ, повисло; столбы разшатаны, какъ ноги подагрика; а окна, словно бѣльма, залѣплены писаною бумагой. Рѣдко найдетъ проѣзжій на этихъ станціяхъ ямщиковъ,-- послѣдніе предпочитаютъ жить по домамъ, а заслышавъ колокольчикъ, словно жертвы, по очереди ведутъ лошадей "на станокъ", да и то случается не всегда: -- "авось молъ "дружокъ" подвезетъ прямо ко двору", такъ-какъ у всякаго изъ нихъ есть свой "дружокъ", который ему, а не кому другому передаетъ случившагося ѣздока -- его насущный хлѣбъ, подчасъ отбиваемый приступомъ.
И у "дружковъ" не красивы избы. Маленькая дверца ведетъ въ темныя сѣни, устланныя соломой, а оттуда въ единственную во всемъ домѣ комнатушку съ громадной печкой и миніатюрными косыми окошками. На печи всякій хламъ и дѣти; подъ печкой мычитъ теленокъ и пищатъ циплята; на неряшливой кровати нерѣдко стонетъ больной или просто умирающій. За то, въ переднемъ углу, подъ черными, закоптѣвшими образами, стоитъ столъ, а вкругъ него тянутся чистыя скамейки; въ избѣ не только тепло, а просто жарко,-- словомъ не то что на станціи: по крайней мѣрѣ согрѣться можно, да и кусокъ хоть какого нибудь хлѣба добудешь...
Пріѣхавшая въ поселокъ кошева остановилась не у станціи, а у одного изъ дворовъ. Ямщикъ сдалъ путника дружку.
-- На водочку, ваше почтенье? умильно обратился онъ къ проѣзжему.
-- Вотъ тебѣ цетвертакъ!
-- Четвертакъ... недовольно протянулъ возница.
-- А сто? съ изумленіемъ спросилъ проѣзжій, ожидавшій благодарности.
-- Борисъ Маркычъ всегда по полтиннику жалуитъ, а то четвертакъ?!..