Вотъ Маркъ Исаичъ въ Лондонѣ, въ Panton square, Coventry street, INI 70. Занимаетъ онъ маленькую комнату въ одно окно, сырую, темную, грязную, и больше топитъ каминъ чѣмъ теплитъ свѣчи. Изрѣдка, крадучись, приходятъ къ нему какіе-то боязливые люди, шепчутся, спорятъ, жестикулируютъ, уходятъ и снова возвращаются. Маркъ Исаичъ большею частью видимо тоскуетъ, всѣмъ недоволенъ и по цѣлымъ ночамъ жарко молится; въ какой нибудь мѣсяцъ онъ сталъ желтъ какъ лимонъ или какъ лондонскій нищій, и состарился на цѣлые годы. Что причиною такой быстрой перемѣны? Климатъ ли стараго Лондона съ его туманною мглою подѣйствовалъ на старческое здоровье? Или старикъ заразился психическою болѣзнью, пресловутымъ сплиномъ? Или наконецъ громадные коммерческіе обороты Сити взволновали желчь Марка Исаича и червь любостяжанія и зависти началъ подтачивать его существованіе?
Вотъ, потомъ, онъ въ Вержболовѣ, въ русской таможнѣ. Въ его чемоданѣ все перерыто: тамъ нѣсколько сорочекъ, четыре ватные длиннополые сертука, старая ермолка и множество вещицъ изъ новаго золота со стразами и поддѣльными разноцвѣтными камнями. Глядя на это фальшивое богатство, разгорались глаза у всякаго: все блестѣло, горѣло, было необыкновенно изящно. Любуясь великолѣпными бездѣлушками, никто не обращалъ вниманія на старые сюртуки. У Марка Исаича была лихорадка, но она не мѣшала ему, по уплатѣ пошлинъ, предоставить каждому изъ осматривавшихъ чиновниковъ взять въ подарокъ приглянувшуюся вещицу. "Все это пустось-съ", заявлялъ онъ съ изысканною скромностью наиболѣе стыдливымъ,-- "берите-съ, берите-съ!"
И Бориса Маркыча въ это время, не смотря на восемь тысячь верстъ разстоянія, била лихорадка -- отъ непонятной ли боязливости или какого-то страстнаго нетерпѣнья. Впрочемъ -- дѣла его были круты: черезъ мѣсяцъ многимъ векселямъ подходилъ срокъ; черезъ мѣсяцъ нужно было сдавать откупъ присланному ревизору; черезъ мѣсяцъ для него долженъ былъ рѣшиться вопросъ: to be or not to be (быть или не быть!)
Вотъ, наконецъ, Маркъ Исаичъ на большомъ сибирскомъ трактѣ, въ комнатушкѣ у "дружка". Онъ не высокъ ростомъ, нѣсколько худъ; бѣлые волосы падаютъ на приподнятыя плечи; серебряная борода бьется широкими волнами о сплющенную грудь; глаза плутовато бѣгаютъ во всѣ стороны и... тѣмъ не менѣе, не смотря на худобу и впалую грудь, Маркъ Исаичъ, проѣхавъ безъ отдыха отъ Вержболова до Барабы, не только не чувствовалъ себя больнымъ и усталымъ, но чѣмъ дальше углублялся въ Сибирь, тѣмъ больше силъ сознавалъ и ощущалъ онъ въ себѣ,-- тѣмъ радостнѣе, свободнѣе становилось у него на душѣ; онъ даже не разсердился на обругавшаго его ямщика, а узнавъ, что у "дружка" водится самоварчикъ, благодушно приказалъ подогрѣть его.
III.
Бѣлый мавръ.
Самоваръ ставила хозяйская дочка Аграфена Яковлевна, или Груша; ей помогалъ работникъ Левушка, или Левка. Груша была маленькаго роста; Левка -- не много выше средняго. Груша, несмотря на двадцать два года, начинала уже толстѣть и расползаться; тридцатилѣтній Левка былъ сухопаръ и жидокъ. Ее можно было назвать чистою брюнеткою, онъ смахивалъ на кроткаго финна. Если Грушу никто не выкидывалъ изъ ряду деревенскихъ красавицъ, то Левка былъ вовсе неказистый парень, или мужиченко; только въ его добрыхъ сѣрыхъ глазахъ теплилась какая-то не то мысль, не то осмысливающая страсть. Исторія Груши не особенно длинна и заманчива. Дѣвочкою, лѣтъ двѣнадцати, она изъ посёлка уѣхала къ материнской теткѣ, проживавшей въ ближайшемъ городкѣ, чуть-ли не къ чиновницѣ, съ достаткомъ и большимъ запасомъ претензій. Тетка одѣвала ее барышней, а знакомый засѣдатель привозилъ лакомства и подарки. Шестнадцати лѣтъ Груша, въ отсутствіе тетки, побывала какъ-то у засѣдателя, пришла отъ него заплаканою, но что случилось съ нею и не подумала разсказать вернувшейся теткѣ. Мѣсяцевъ черезъ шесть послѣ этого, послѣдняя ругательски выругала "Груньку", исколотила ее и прогнала къ отцу въ посёлокъ. А тутъ мать, сварливая старуха, тоже не погладила за что-то по головкѣ; но какъ дочь была по виду и пріемамъ "великатная", то материнское сердце смягчилось -- и вскорѣ въ семействѣ ихъ стало однимъ ртомъ больше. Со временемъ -- Груша начала грубѣть, терять свое сходство съ уѣздною барышней; тѣмъ не менѣе, многіе проѣзжіе купцы, попадавшіе въ избушку "дружка", охотно перешептовались съ нею -- и глядишь -- послѣ инаго проѣзда -- у Груши обновка или деньжонки.
Левка поступилъ въ работники недавно, съ лѣтнихъ мѣсяцевъ. Какъ онъ попалъ въ посёлокъ -- никто не обратилъ вниманія, даже паспорта у него не спросили: цѣну взялъ не высокую -- двадцать рублей въ годъ, парень смирный, послушный, работящій,-- о чемъ же заботиться! Веселымъ Левка бывалъ рѣдко, пьянымъ никогда. Старухѣ-хозяйкѣ онъ такъ понравился, что та оказывала ему милости словно сыну родному, и ей подчасъ западала въ голову лукавая мысль -- не худо-молъ повѣнчать Груньку съ Левушкой, тѣмъ болѣе что работникъ заглядывался на хозяйскую дочку. Чѣмъ больше уходило время -- тѣмъ сильнѣе становилась привязанность работника: онъ словно не могъ оторваться отъ вѣтреной дѣвушки, которая, перешептавшись съ проѣзжими, и ему бросала лукавый, многоговорящій взглядъ; даже "гонъ гонять", т. е. ямщичать сталъ онъ не такъ охотно: въ домѣ все сдѣлаетъ и живо, и скоро, и хорошо, а какъ въ дорогу -- то все не клеится.
Пошла разъ Аграфена Яковлевна корову доить: Левка очутился въ томъ же сарайчикѣ. Неспокойная корова, лягнувъ, едва не опрокинула крынку съ молокомъ.
-- Ты бы, Левка, корову подержалъ -- ишь лягается, немочь этакая!