Это его обрадовало. Она сделала это для него. Осталось несколько недель до годового срока. Зачем эта лицемерная "книжка", соблюдение приличий, когда все вокруг них и в них самих зовет к полноте жизни, к ликованию?
-- Какая вы... прелесть! -- вырвалось у него -- и он сделал порывистое движение, чтобы встать с кушетки.
-- Лежите! Лежите! Ради Бога!
И она своей легкой, немного колыхающейся поступью быстро подошла к нему, нагнулась и, подавая руку, поглядела на него ласково и весело -- точно она принесла ему какую-то радостную весть.
Он не выпускал ее руки, любуясь ею, ее глазами, овалом лица, родинкой, дымчато-русой прядью волос на левой щеке, ее шляпой, платьем с вырезом на груди, ее янтарными, полуоткрытыми руками.
-- Пустите... дайте сесть. Так жарко! И так, Владимир Павлович, хорошо на душе... Так безумно молодо! И так хочется выболтать вам все... все... Как ни с кем никогда не говорила в жизни. Только не извольте двигаться. Я сама придвину стул.
XIII
-- Вот что чудесно, милый Владимир Павлович, -- возбужденно начала она, подсев к нему на стуле, спиной к свету, -- вот что чудесно: с вами я точно птица небесная -- о чем хочу, о том и пою. Ха-ха! Извините за сравнение... Петь я не умею, но зато говорить могу много-много, и без всякой задержки. Помните наш первый разговор, ночью, на террасе, когда мы праздновали мое новоселье?
-- Еще бы! -- чуть слышно откликнулся Лихутин.
Он полузакрыл глаза и жадно прислушивался к звукам ее голоса, ожидая чего-то, что разгонит все сомнения, озарит и вызовет решающий миг.