-- Скажите... разве есть что-нибудь выше такого настроения, которое точно отбивает у вас память о прошлом... о всем, что мешало вам жить?
-- О книжке? -- спросил он, повернув голову, и поглядел на нее в бок.
-- Да, да!
Она встала и заходила по комнате.
-- Выше ничего нет и быть не может! -- заговорила она еще стремительнее. -- И знаете, даже мужчины, не то, что уж женщины, воспитанные, как мы все... не могут освободиться от разных... как бы это сказать... зацепок. Согласитесь, -- она подошла к кушетке, -- что это например за любовь, которой нужно сначала, чтоб голова все оценила и взвесила? У нас теперь так злоупотребляют словом: симпатичный, несимпатичный. Дошли до того, что говорят: симпатичное платье, симпатичное кушанье. А главная-то симпатия -- настоящая, единственная -- под надзором разных правил и приличий, всей нашей казенной морали!
Он слушал и ему захотелось остановить ее.
Он сразу сознал, что виноват перед этой женщиной -- виноват в мужском эгоизме, в одиноком смаковании своего чувства, своих сердечных радостей. Но непреодолимая стыдливость сковывала его. Даже глядеть на нее ему стало жутко.
А она не смолкала. Ей надо было высказать до конца накопившийся в ней протест против своего прошлого, как женщины.
-- Читали вы Теверино? -- вдруг спросила она.
-- Теверино?