Он не сразу вспомнил.
-- Повесть Жорж Занд?
-- Да. Вы скажете, вот запоздалая барыня, до сих пор сидит на романах Жорж Занда! Но лучше примера я не могу прибрать... У нас не умеют отдаваться ни природе, ни красоте, ни своему чувству, кем и чем бы оно ни было вызвано.
-- Позвольте, -- возразил он и отнял голову от кушетки, -- у той же Жорж Занд я помню одну вещь... кажется одну из самых лучших....
-- Леон-Леони? -- подхватила она. -- Я так и знала, что вы укажете на эту вещь. Но она ничего не доказывает. Можно безумно полюбить негодяя, как героиня и полюбила, и связала с ним свою судьбу. Это -- несчастье! Не больше. Несчастной можно быть и с архи-добродетельным господином. Я не про то говорю. Скажите: ведь пристраститься до рабства к собачке позволительно; а к человеку нельзя, если он вам не ровный, если вы не можете выйти за него замуж... Непременно замуж, непременно -- обязательство, условия света, правила, книжка, все та же ужасная книжка!
Возражать он уже больше не хотел. Она высказывала то, что его самого преисполняло с того момента, когда неизведанное им влечение к женщине вошло в него.
-- Долой книжку! -- воскликнул он и протянул ей обе руки.
Марья Вадимовна взяла их и, держа в своих, стояла над ним с разгоревшимися щеками и с широко раскрытыми глазами, где, то и дело, мелькали искры.
Такою он никогда не видал ее.
-- А я, мой друг -- порывисто заговорила она вполголоса, -- я неизмеримо счастлива в эту минуту. Долой книжку! В груди зажглось что-то небывалое, хочется смеяться и плакать, и обнимать всю природу, и уходить в себя, уничтожаться, -- протянула она и закрыла глаза, -- да, уничтожаться.