Пальцы ее вздрагивали, но не пожимали его рук.
Точно облачко пронеслось по его сознанию на один миг; вслед затем он начал что-то понимать, и краска залила его щеки, побледневшие от искажения. Но глаза были прикованы к ее лицу.
Голову она немного закинула назад и оставалась с опущенными ресницами.
-- Смотришь, -- продолжала она медленнее, с вздрагиванием в голосе, -- смотришь, и ничего не надо, ничего. Так сладко и ново... Нельзя этого передать никакими словами... Какая это чудная сила: молодость и красота, не сознающая себя, свежесть души, первобытная, не наша... Восторг!
Она высвободила руки и, закинув их за голову, опустилась на стул.
-- Вы о себе? -- чуть слышно спросил Лихутин и его вопрос отдался у него в груди чем-то жалобным... Ему ударило в ноги и он начал холодеть.
-- Да, да! -- почти крикнула она. -- О себе! И вот прибежала к вам исповедоваться... И знаю, что вы все поймете. Вам нечего теперь, милый мой Владимир Павлович, проповедовать мне протест против книжки! Мне вдвойне хорошо оттого, что я могу говорить все, все такому другу.
На лбу его прозвучал поцелуй; а две руки схватили его за голову.
-- Прощайте! -- крикнула она, отбежав к двери. -- Через час вернусь и, если хотите, почитаю вам. А теперь, -- она перевела дух и поглядела на него в пол-оборота головы, игриво и, радостно, -- я иду нанимать лошадь, и на весь вечер до поздней ночи.
-- С кем же вы? -- весь похолоделый спросил Лихутин.