-- Противны или нет -- разве это вам не все равно? Вы теперь вне всякой меры, вне всякого нравственного чувства!..
Произнося эту тираду, Лихутин смутно сознавал, что он ведет себя смешно и пошло, что совсем не то следовало сделать.
Надо было схватить ее, покрыть поцелуями, выплакать у ее ног свою страсть и вызвать в ней отклик, в один миг, потому что она была готова к любви, призывала ее всем существом и Али -- только символ того, как она преисполнена жаждой жизни и страсти.
Но ему уже нельзя было так повести себя: обида и злость, возмущение и презрительное высокомерие мужчины, оскорбленного в сознании своего превосходства -- мертвили его душу, держали его в оцепенении.
-- Владимир Павлович! Милый!.. -- Она опять близко подошла к нему. -- Вы ли это говорите? Вы -- умница, вы -- честный и терпимый, вы -- тот человек, который стал мне первый проповедовать свободу чувства, нелепость и ложь всяких лицемерных сентенций? Голубчик! Разве я решаю судьбу свою? Ставлю все на карту? Я просто живу, как никогда еще не жила. И такого чувства, какое теперь играет во мне -- у меня уже больше не будет!.. Полюблю еще раз, на всю жизнь, или на время, глубоко и серьезно, сделаюсь подругой или женой человека выше себя, найду в нем идеал всего, что для меня есть дорогого в жизни; но вот таких минут, теперешних, я никому не уступлю, никому и ничему -- никакой книжке. И ничего я не боюсь!
-- Никакой грязи? -- перебил он ее -- и рот его сложился в гневную и презрительную усмешку.
-- Почему грязи? А если б я увлеклась теперь каким-нибудь интеллигентом, офицером или художником, была бы разница для меня? Скажите? Стало быть, чувство, радость любви или влечения, хотя бы и минутного, грешного, как хотите называйте, все это измеряется только чином, или образованием, или положением того мужчины, кто в вас заронит искру? Да?
-- Я не знаю-с, -- отрезал он.
-- Нет, ответьте мне: да или нет? Не лавируйте, не садитесь между двумя стульями!
-- Чувство -- не чувственность!