Засыпала она съ болѣе тихимъ чувствомъ. Ею овладѣло полнѣйшее равнодушіе, нежеланіе ни думать о томъ, что будетъ завтра, ни перебирать свою судьбу, ни заниматься тѣмъ, что около нея дѣлается и гдѣ она. Эта душевная дремота была сильнѣе физической истомы, наступившей быстро отъ жары и духоту ночлежнаго помѣщенія. Никакого образа не выплыло передъ ней. Только одно сознаніе,-- но такое ясное: "мнѣ все равно".
XIX.
Ее разбудилъ шумъ. Раскрыла она глаза -- свѣтъ, такой-же, какъ и давеча, когда она пришла на ночлегъ. Но не сразу она отдала себѣ отчетъ, гдѣ она.
Вправо отъ нея, вѣроятно, тоже въ углу, суетятся, раздаются глухіе стоны, женскіе стоны...
"Роженица"!-- выскочило слово у нея въ головѣ. Сонъ отлетѣлъ. Все такъ стало просто и хорошо, попрежнему... Точно ее разбудили, у нея, на Лиговкѣ, ночью часу въ третьемъ -- шелъ какъ разъ третій часъ и теперь,-- и она въ пять минуть соберется и бѣжитъ, въ снѣгъ, въ пургу, въ сильный морозь, въ слякоть,-- всегда безъ отказа.
Стоны все сильнѣе. Другой женскій голосъ что-то гуторитъ. Кто-то слѣзаетъ съ койки. Дверь въ коморку хозяйки скрипнула: видно, и та поднялась. Много народу проснулось и зѣваетъ...
Мигомъ надѣла на себя пальто Евсѣева, ловко соскочила за полъ, безъ ботинокъ -- она ихъ сняла на ночь -- и подбѣжала въ роженицѣ.
Она не ошиблась. Если не нищенка, то бездомная, уже совсѣмъ почти старуха въ затасканномъ капотишкѣ, вся черная, кажется, чахоточная... Сильно мучится...
-- Экое дѣло!-- бормочетъ надъ ней тоже ночлежница, помоложе, крестьянка, здоровая, но совершенно неумѣлая, можетъ быыть, не замужняя.
-- Куда вы, сударыня?-- остановила Евсѣеву съемщица.-- Извините... Вотъ какая оказія... И не стыдно: такой вотъ супризъ... Съ кѣмъ ее отправлять въ покой?.. Вамъ почивать помѣшали...