-- Ничего,-- отвѣтила Евсѣева скоро, весело, дѣловымъ тономъ и заворачивала уже рукава.
-- Да вы, сударыня...
-- Я -- бабушка; это моихъ рукъ дѣло.
Она не договорила и устремилась къ женщинѣ. Везти ее -- еслибы и было на чемъ и на что -- нечего и думать. Долголѣтняя практика подсказала ей, что черезъ полчаса, много черезъ часъ, все будетъ кончено.
И она начала дѣйствовать. Все сегодняшнее вылетѣло изъ нея. Не сходила ли она временно съ ума? Что такое она думала, говорила про себя, какъ могла впасть въ такую отчаянность? Вотъ ея дѣло... Вотъ она судьба, вотъ назначеніе, все то же... И здѣсь, и въ ночлежной квартирѣ не ушла она отъ своей звѣзды...
И такая внезапная и могучая радость охватила ее, что она не испытывала ни малѣйшей робости, какъ всегда бывало въ своей практикѣ... Вернулись къ ней шутка, смѣхъ, простое, выносливое, пріятельское отношеніе къ народу, къ своей практикѣ.
-- Господа кавалеры,-- обратилась она полушепотомъ къ двумъ ночлежникамъ: -- вы уступили бы немножко мѣстечка... дамѣ... Случай такой... Безъ него и насъ бы на свѣтѣ не было.
Оба "кавалера" поняли ея шутку и сошли внизъ, легли подъ нару... Нѣсколько женщинъ еще проснулись и стали спускаться.
-- Вы, тетеньки, не утруждайтесь понапрасну. Мнѣ одной достаточно, да такой, чтобы не боялась...
По комнатѣ прошелъ уже одобрительный гулъ: вотъ барыня,-- бабушка оказалась, сама, безъ зова. Только самые "отчаянные" ругались, что не даютъ имъ спать. Съемщица морщилась, но постоялки ея всѣ были добрѣе... Кто-то принесъ полотенце и еще какихъ-то тряпочекъ...