-- Ахъ, устала. Чуть не бѣгомъ бѣжала сюда. Пустите, мамаша.
Маруся почти упала на диванъ -- на немъ она послѣ обѣда непремѣнно развалится -- вытянула ноги и вся подалась назадъ, съ громкимъ, рѣзкимъ смѣхомъ.
Глаза Марьи Трофимовны любовно оглядывали и ея видный станъ, охваченный шубкой "по тальѣ", очень узкой и стянутой черной атласной лентой, и ея плечи и шею, не смотря на морозъ открытую, и большіе темносѣрые, смѣлые, и, въ эту минуту, возбужденные глаза, рѣсницы, отъ которыхъ глаза казались почти синими, цвѣтъ щекъ, нащипанныхъ морозомъ, удивительно бѣлые зубы и даже срѣзанный, непріятный подбородокъ. Подъ вуалеткой красноватаго тюля темнорусые волосы, завитые въ мелкія колечки, падали низко къ бровямъ, загнутымъ правильной дугой. Маруся уже подводила ихъ закопченой на свѣчѣ шпилькой. Губы толстоватыя и очень красныя -- ихъ она еще не умѣла красить -- были у ней круто выворочены такъ, что десны обнажались, и вверху, и внизу, очень глубоко.
Шляпка -- мужской формы, съ кистью красныхъ вишенъ напереди, сползла съ нея отъ сильнаго движенія. Ботинки на высокихъ, изогнутыхъ каблукахъ, безъ галошъ, изъ глянцовитой тонкой кожи, съ узкими носками, были въ снѣгу. Она ихъ даже не отрясла.
Первая замѣтила это Марья Трофимовна.
-- Ноги-то простудишь. Все безъ калошъ!
-- Вотъ еще важность!-- закричала Маруся и приподнялась довольно грузно -- для своего возраста она уже отяжелѣла. Кто же это нынче бахилы носитъ?
-- Снимай, снимай, изомнешь.
-- Да у васъ, поди, опять стужа!
-- Нѣтъ, и печку, и плиту топила.