Все это она выговаривала на ходу въ комнату, гдѣ стала одѣваться, безъ торопливости, какъ собираются на свое дѣло люди, привычные къ такимъ ночнымъ приходамъ, знающіе, какія вещи имъ надо захватить съ собою, заранѣе помирившіеся съ тѣмъ, что имъ въ эту ночь уже больше не спать.
Въ одной квадратной комнатѣ, низкой и сыроватой по угламъ, состояло ея помѣщеніе. Кровать ютилась за ширмами, влѣво отъ входа; направо всю стѣну занималъ старенькій, покрытый ситцемъ диванъ; надъ нимъ, по стѣнѣ, много фотографическихъ портретовъ и карточекъ; на окнахъ -- цвѣты; подъ ними раскрытый ломберный столъ съ вчерашнимъ шитьемъ; въ лѣвому углу, гдѣ догорала лампадка передъ образомъ, шкапчикъ надъ коммодомъ краснаго дерева. Все смотрѣло чистенько, но очень бѣдно. На окнахъ висѣли темнокоричневыя занавѣски, на шнуркахъ.
Одѣлась акушерка скоро-скоро, что-то достала изъ коммода и шкафчика и подошла въ вѣшалкѣ, гдѣ висѣли драповое пальто и шубка на кротовыхъ шкуркахъ, крытая сукномъ. Она надѣла шубку.
-- Да васъ какъ звать?-- вдругъ, какъ бы вспомнивъ что-то, окликнули ее изъ кухни.
-- Фамилія моя, голубчикъ?-- спокойно, и все еще съ улыбкой, спросила акушерка.
-- Да. Евсѣева, что ли? Никакъ этакъ?
-- Этакъ, этакъ... Марья Трофимовна...
-- То-то.. Готовы, матушка?
-- Готова!
-- Больно ужъ мается...