Когда онъ вышелъ и запѣлъ, драпируясь въ мантію, и сталъ помахивать правой рукой, а на публику глядѣлъ съ самоувѣренной усмѣшкой, она прильнула къ нему глазами... Да онъ изъ какихъ-нибудь инородцевъ... И произноситъ-то плохо, поетъ глухимъ голосомъ, немного по-цыгански, игры никакой нѣтъ; а публика его "принимаетъ".
Чѣмъ дольше она на него глядѣла, тѣмъ сильнѣе набиралась мужества: въ антрактѣ пойти за кулисы, такъ -- прямо въ уборную и сказать ему, какъ онъ гнусно поступилъ съ Марусей. Не можетъ быть, чтобы у него ничего уже не было въ душѣ!.. Хоть крошечку совѣсти да осталось же. Бросилъ онъ ея дѣвочку... Пускай хоть не доводитъ ея до отчаянья, не толкаетъ ея въ пропасть. Онъ много значитъ въ труппѣ; можетъ поддержать...
Мысли начали путаться у Марьи Трофимовны въ концу акта; но рѣшимость пойти -- говорить съ этимъ брюнетомъ въ шляпѣ съ перьями -- не пропадала.
Актъ отошелъ. Маруся не показывалась. Это только пріободрило Марью Трофимовну. Она незамѣтно проскользнула за кулисы и дѣловымъ тономъ спросила у рабочаго:
-- Гдѣ уборная господина Боброва?
Тотъ ее провелъ. Она стукнула въ дверь.
-- Войдите!-- крикнули извнутри.
Онъ былъ одинъ, стоялъ передъ зеркаломъ и пудрилъ себѣ лицо.
Фигура и туалетъ Евсѣевой, должно быть, удивили его. Довольно вѣжливо спросилъ онъ:
-- Вамъ угодно?