- Простите, Антон Григорьевич... не знаю, могу ли я быть вам полезным.
- А вот увидим... Как-нибудь потолкуем. Я вам на досуге укажу на одну богатую тему.
Едва ли не последняя наша беседа и была на эту именно тему. Рубинштейн в ту зиму жил в Петербурге, временно занимая целое отделение в отеле. Я навестил его в дообеденное время. Сначала попал в салон, где принимала его супруга. И он там сидел; но немного погодя увел меня в тот нумер, где стоял рояль и где он постоянно работал. И тотчас же, точно продолжая прерванный разговор, он, усадив меня рядом с собою на диван, стал говорить о том замысле, который не покидал его, вероятно, до самой смерти.
- Знаете, о каком сюжете я мечтаю? - необычайно молодо воскликнул он.
- ?
- Ужасная трагедия, разыгравшаяся между отцом и сыном. Отец - Петр, сын - царевич Алексей.
Я подумал, что, может быть, мысль ему запала с того времени, как появилась картина художника Ге. Она мне в ту минуту живо представилась: низковатая комната, отделанная в голландском вкусе. Петр - лицом к зрителю - в энергической позе дожидается ответа от того сына - крамольника, которого сам допрашивает. А подсудимый стоит в какой-то перекошенной позе, отведя лицо вбок от сверкающих глаз страшного судьи - отца, с некрасивыми чертами и туповато-скрытным выражением.
- Сюжет прекрасный, Антон Григорьевич... Но выполним ли он?
- Почему?
- Вряд ли можно будет перенести на сцену самые сильные моменты этой драмы. Петр был обвинителем и судьей, а есть известия, что и самым исполнителем приговора. Вот это и не позволят.