Только что они отошли от прилавка вешалки, и Двоеполев, чтобы защитить ее от толкотни, взял ее под руку, у другой, противоположной вешалки выплыли перед нею, неожиданно и резко, две фигуры: юзистка Копчикова и Карпинский, тот самый, что пристает к ней с своими пошлыми нежностями и беспрестанно переговаривается по телеграфу. Она даже закрыла глаза, до такой степени ей была неприятна эта встреча.
"Ах, ты, Господи!" -- вырвалось у нее про себя.
Копчикова, в красной кофте, с бантом из порыжелого тюля, в пестрой юбке и боа, с шапочкой набекрень, Бог знает на кого похожа; Карпинский, напомаженный, с челкой на лбу, с усиками и в новом форменном сюртуке со стоячим воротником.
-- Проскурина! -- резко окликнула ее Копчикова.
Не поклониться нельзя. Надежда Львовна сделала чуть заметный кивок и тихо сказала Двоеполеву:
-- Лучше станем в угол, пока пройдут.
-- Мадемуазель Проскурина! -- окликнул ее и Карпинский и снял ухарским жестом свою фуражку телеграфиста. -- Изволили сидеть в креслах, а мы вот с мадемуазель Копчиковой в парадисе, демократично.
-- Аристократка! -- воскликнула Копчикова, натягивая на себя шубку и чуть не задела Проскурину рукавом по лицу.
В глазах ее и Карпинского блестела злобная и нахальная усмешка. Они оба готовы были наговорить ей чего-нибудь до крайности неприятного. Завтра же по всей центральной станции и по всем городским будет известно, что ее поймали в театре с драгуном, что она сидела на его счет в креслах, что они выходили вместе и даже под руку.
Все это толпилось в голове Проскуриной. Она надвинула на лицо конец платка и невольно прижалась к плечу своего кавалера.