Вернувшись к ней, Двоеполев стукнул шпорами и запахнулся в высокий бобровый воротник шинели.
-- Сейчас подадут!..
Она даже не спросила, что подадут: карету или сани, и чей это будет экипаж? Ей хотелось одного -- поскорее уехать и не наткнуться еще раз на Копчикову с Карпинским. Они могли пройти в эту сторону и опять узнать ее, заговорить, позволить себе шуточки, показать ее кавалеру, что она "их брат" телеграфистка, играющая в воспитанную барышню... Ничего она не боялась, никакой неловкости не чувствовала от этого ночного выхода с офицером.
Подъехали щегольские сани. Офицер отстегнул полость. Надежда Львовна села молча. Кучер повернул и поднялся на Дмитровку. Ей было не по дороге, но она ничего не заметила. Она видела, что это его лошадь, кучер одет франтовски, полость медвежья.
-- Славная ночь! -- сказал Двоеполев, и его глаза блеснули из-под козырька. -- Хорошо бы прокатиться.
-- О, да! -- вырвалось у нее, и она подставила щеки под приятный снежный ветерок.
Сквозь молочную дымку проглядывал месяц и снежинки кружились в воздухе. Рысак, темной масти, похрапывая, понесся вверх по Дмитровке, к бульвару.
Проскурина подумала:
"Мы проедем Страстным и Тверским бульваром, а от Никитских ворот два шага и до меня".
Опять она ушла в мечты, охватившие ее в театре, когда Двоеполев сел рядом с нею, во втором акте; и теперь ей было еще слаще; на нее нападало детское забытье вроде того, когда, бывало, везут ее, в возке, с детского вечера, и в дремотных глазах всплывают огни елки, игрушки, золотые яблоки, пряники с глазурью...