То, что ей представлялось в театре, перешло в действительность. Они возвращаются из театра вдвоем, на своей лошади; он с заботой и нежностью в красивых глазах заглядывает... Ей кажется, что на ней богатый салоп и оренбургский платок, а руки лелеет соболья муфта, подбитая атласом, ласкающим руки.
-- Направо! -- крикнул он кучеру и запахнулся. -- Трогай!
Рысак наддал рыси, и они полетели вверх по бульвару, к Тверским воротам. У нее стало захватывать дух, и чувство детского страха заставляло браться за ободок сиденья саней. Снежная пыль слепила глаза; на ухабах она раза два чуть слышно вскрикнула. Но бешеная езда не мешала ее мечтам.
"Ведь все может сделаться настоящей правдой в эту зиму, на масленице. На масленице бывают последние свадьбы".
Они мчались и мчались. Сперва мелькнул мимо нее памятник Пушкину, со снежными полосами на складках плаща; бульвар стоял безлюдный, с инеем на деревьях. В этом катанье было для нее что-то совсем новое, и она хотела бы продлить его на всю ночь.
Так промчались они до Никитских ворот. Она молчала; переулок остался далеко позади, потом и Арбатские ворота. Пречистенский бульвар показался ей очень длинным. Кучер дал передышку лошади, и они ехали потише.
-- Назад! -- скомандовал Двоеполев и тем же звуком прибавил опять: -- Трогай!
И они понеслись назад.
Мечты куда-то исчезли. Ей захотелось смеяться, даже петь на морозе. Ветерок крепчал. Конец ее платка развевался, и то открывал перед ней снежную даль, то закрывал. Она обернулась к Двоеполеву всем лицом. Их глаза встретились. Вдруг она почувствовала быстрый поцелуй, который ожег ее и заставил вздрогнуть. Но она не отодвинулась, а замерла... Несколько ощущений разом налетели на нее: первое было приятно своею неожиданностью и быстротой; оно отвечало ее мечтам, но длилось две-три секунды: его заменили не то обида, не то страх, не то стыд. Щека сильнее зарделась под румянцем от мороза, и кровь ударила в уши и виски. Так прошло не больше одной минуты.
-- Феофан, -- приказал драгун сдержанным звуком и нагнулся немного к кучеру, -- в "Эрмитаж"!