-- Я буду жаловаться! -- вскричала она. -- Это ни на что не похоже!
Она рассказала начальнице станции, как этот телеграфист приставал к ней уже больше полгода, делает ей разные признания в любви и получает от нее самые резкие ответы.
-- Нет, вы уж лучше не делайте этого; сами не ездите жаловаться, -- сказала начальница и наморщила лоб. -- Я от себя доложу.
Между ними не было дружбы. Адель Андреевна, болезненная и неровная в обращении, не располагала к приятельству, но и не обижала ее, не наваливала на нее работы и не позволяла себе бесцеремонного тона.
-- И контролер говорил еще, -- продолжала она потише, -- про эту Копчикову... Она болтает Бог знает что...
Начальница не кончила и стала закуривать папиросу.
-- Копчикова! Это ужасная скандалистка! -- вырвалось у Проскуриной.
Плакать ей уж не хотелось; злость ее разобрала на весь этот телеграфный мир, на свою постылую службу, нищенское жалованье, необходимость переносить подобные истории, рисковать быть выгнанной с должности из-за сплетен и мстительной интриги таких ничтожеств, как Карпинский и Копчикова.
В то же время почувствовала она еще острее ту, главную обиду -- историю с офицером, из-за которого вся центральная станция считает ее теперь легкой особой, и где она так постыдно обманулась.
И некому постоять за нее, отплатить этому драгуну, с его вкрадчивою, коварною порядочностью и дерзким цинизмом. Да будь у нее и брат, разве она могла бы требовать через него удовлетворения за обиду! Она сама виновата, сама вела себя как тщеславная авантюристка, возмечтавшая, что она, как и быть следует, невеста-приданница, из хорошего общества...