Степанов рассмеялся громко.
Прицелов, с тех пор, как состоял курьером при этой станции, не иначе звал начальницу, как "Мадель", вместо "Адель". Его отучали от этого, но он все-таки сбивался и, кажется, про себя, находил, что так и следует произносить. Слова "Адель" он не признавал, а "Мадель" -- было ему хорошо известно.
Телеграфистка даже не улыбнулась. И Прицелов, с его шутовской физиономией и невозмутимым юмором пьянчужки-резонера, не забавлял ее, а также раздражал. По тому, как Прицелов говорил со всеми, даже и с начальницей -- Аделью Андреевной Кранц, можно было чувствовать, что он считает этих "барышень" -- так чем-то вроде не то гувернанток, не то экономок, допущенных начальством "побаловаться". Когда он был навеселе, -- а это случалось частенько, -- Прицелов громко рассуждал в кухне. Он находил, что "мамзелям" совсем не следует быть на "царской службе", что они заедают только мужской заработок, и что начальство очень хорошо поступает, отказывая им в пенсии. В нем жило сознание своего мужского превосходства, и он его доказывал тем, что начальница не жаловалась на него, хоть и стращала не раз. Но он умел ее разжалобить, становился даже на колени и говорил разные смешные, жалобные слова.
-- Так вы не знаете? -- еще суровее спросила телеграфистка.
-- Ни Боже мой!
-- Отправляйтесь. Мразина нечего дожидаться. Степанов, у вас готовы все квитанции?
-- Готовы, Надежда Львовна, -- кротко откликнулся телеграфист.
Прицелов, стуча своими смазными сапогами, с запахом ворвани, долго возился у стола, за которым сидел Степанов.
-- Как вы копаетесь! -- дала на него окрик телеграфистка.
Чем ближе минутная стрелка приближалась к двенадцати, тем несноснее ей было в этой низкой, холодной комнате, с постылой казенной обстановкой, с запахом керосина и сапожной ворвани от сапог Прицелова. Он, наконец, убрался.