Захотите вы поселиться гдѣ-нибудь подальше, вы наткнетесь на тѣ же самыя неудобства: плохія дачи, трудность сообщенія, пыль или сырость. Дѣловому человѣку положительно труднѣе пріискать мѣсто, откуда можно было бы, не теряя много времени, ѣздить ежедневно въ городъ. Москвичи неособенно долюбливаютъ Петровское-Разумовское. Они имѣютъ предубѣжденіе противъ академіи, на что я намекнулъ въ первомъ письмѣ. А въ ближайшихъ окрестностяхъ Москвы, за десять верстъ кругомъ, не найдешь такого прекраснаго парка, какъ академическій паркъ, съ его древними аллеями, прудомъ, размѣромъ въ цѣлое озеро, цвѣтниками, теплицами и обширныни лѣсными прогулками. Но сообщенія все-таки еще лишены удобства. Вы должны довольствоваться линейкой первобытнаго типа или отправляться пѣшкомъ до станціи желѣзной дорога, то есть дѣлать версты двѣ. Если не селиться въ низменной мѣстности Петровскаго-Разумовскаго, гдѣ сыро, и даже каждый вечеръ, какъ пелена, спускается туманъ, то надо платить дорого или же помѣщаться на такъ называемыхъ выселкахъ, на грязномъ шоссе, среди трактировъ, кабаковъ и полпивныхъ.
Все, что дальше, что разбросано кругомъ Москвы -- довольно живописно для досужнаго обозрѣвателя. Люди по средствамъ могутъ выбрать себѣ красивую мѣстность, но истратитъ навѣрно на 30% дороже, чѣмъ петербургскіе дачники.
Въ такомъ городѣ, какъ Москва, который выставляется партизанами ея какъ сердце Россіи, поразительна также бѣдность народныхъ увеселеній и мѣстъ, гдѣ бы черный трудовой людъ и всѣ, кто заработываетъ побольше простого полевщика, могли находить пріятный отдыхъ, не толкающій его все больше и больше въ сторону пьянства и разгула. Въ самомъ городѣ, въ чертѣ его, какъ я уже сказалъ, нѣтъ мѣста для гулянья народа, за исключеніемъ бульваровъ, превращающихся по вечерамъ въ рынокъ очень печальныхъ нравовъ. На масляницѣ и на Святой балаганы гораздо первобытнѣй, чѣмъ въ Петербургѣ. Мѣсто отведено для нихъ слишкомъ отдаленное. Въ обыкновенное время вы находите какой-нибудь одинъ звѣринецъ и жалкую панораму на Цвѣтномъ бульварѣ. Лѣтомъ, за городомъ въ Сокольникахъ, питье чая -- поводъ къ разгулу. Ни даровой музыки, ни дешевыхъ зрѣлищъ, ничего такого, что показывало бы, что о трудовой массѣ кто-нибудь заботится, скрашиваетъ хоть чѣмъ нибудь ея неприглядное существованіе. Поневолѣ рабочій идетъ все туда-же, то-есть въ мѣста, обильныя всякими притонами; остается круглый годъ въ духотѣ и грязи города, коротаетъ свой воскресный досугъ въ самыхъ трущобныхъ кварталахъ Москвы.
III.
Общественная жизнь имущихъ классовъ.-- Купцы новые и старые.-- Клубы: купеческій, нѣмецкій, "Кружокъ", дворянскій, англійскій.-- Трудовыя профессіи: учителя, гувернантки, студенты, адвокаты, доктора.
Отъ мужика, пришедшаго за заработкомъ въ Москву, до крупнаго промышленника, фабриканта, банкира, подрядчика или магазинщика есть сотни общественныхъ ступеней. Бытовая связь въ Москвѣ еще сильна. Сколько сотенъ "хозяевъ", имѣющихъ лавки, заводы и повторы, продолжаютъ жить такъ, какъ они жили бы и въ большомъ селѣ или слободѣ. Та интеллигентная доля купечества, о которой я говорилъ въ первомъ письмѣ, есть все-таки меньшинство, и меньшинство далеко не крупное. Масса собственниковъ и дѣльцовъ купеческаго сословія продолжаютъ жить первобытно. У нихъ происходитъ процессъ растительный: наживаютъ деньги, строятъ дома, покупаютъ дачи, пріучаются къ чистотѣ и привычкамъ обезпеченныхъ людей. Разъѣдающій элементъ, который вноситъ съ собой идеи, другіе умственные и нравственные запросы, приходитъ только въ видѣ дѣтей, когда имъ даютъ высшее образованіе. Такое бытовое купечество можетъ поддерживать и внѣшнюю городскую жизни то-есть ѣздить на гулянья, въ театры, въ цирки, но само по себѣ оно не въ состояніи еще создать какія-нибудь болѣе развитыя формы общительности. Мужья сидятъ въ лавкахъ, ходятъ въ трактиры, пьютъ чай или пьянствуютъ; жены толстѣютъ въ бездѣйствіи, сидятъ за самоваромъ, ѣздятъ часто въ баню, одѣваются, ходятъ по лавкамъ, играютъ въ карты. Этотъ міръ исчерпанъ авторомъ комедіи "Свои люди сочтемся", въ его прочно сложившихся, но до-реформенныхъ чертахъ. Инстинкты остаются, конечно, тѣ же, но проявленія измѣняются. Очень можетъ быть, что лѣтъ черезъ двадцать, черезъ тридцать все, что есть въ купечествѣ пообразованнѣе, побойчѣе умственно и посамостоятельнѣе характеромъ, будетъ выработывать свои формы общежитія, расширитъ уже сообща умственные интересы, повліяетъ на характеръ общественныхъ удовольствій. Все это можетъ быть, но пока и самая интеллигентная доля купечества, за очень немногими исключеніями, старается сгладить свои особенности и подойти къ дворянскому типу жизни, привычекъ и нравовъ. У кого много денегъ и нѣтъ уже прежнихъ стѣсненій и прежней наклонности къ домосѣдству, тотъ, покончивши дѣловой день, проводитъ время совершенно такъ, какъ и помѣщикъ, и школьникъ, и офицеръ, только погрубѣе, съ большей возможностью давать ходъ своимъ инстинктамъ. Зайдите вы въ здѣшній купеческій клубъ и вы увидите, что въ немъ картежная игра идетъ едва-ли не сильнѣе, чѣмъ въ остальныхъ клубахъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, по внѣшнему виду, по физіономіямъ, по типамъ, по разговорамъ и купеческіе посѣтители этого клуба уже потеряли свою первобытную своеобразность перемѣшались со множествомъ посѣтителей не-купеческаго рода, наполняющихъ каждый вечеръ высокія залы этого картежнаго пріюта. Все, что пониже, лавочники, прикащики, нѣмцы всякихъ драматическихъ профессій, также не дошло дальше посѣщенія трактировъ, нѣмецкаго клуба и артистическаго кружка. Еще у нѣмцевъ существуютъ, кое-какіе свои ферейны, пѣвческія и другія общества, но и то въ гораздо меньшемъ развитія, чѣмъ въ Петербургѣ. Прикащики не имѣютъ даже своего особеннаго клуба; онъ существовалъ прежде, но теперь раззорился. Кромѣ игры въ карты и танцевъ, этотъ слой общества пользуется еще клубными спектаклями. Можетъ быть, если посмотрѣть на эти спектакли съ точки зрѣнія демократизаціи театральнаго искусства, то и выходить какая-нибудь польза; но за то составъ подобной публики дѣйствуетъ отрицательно на уровень исполненія. Вы сидите на спектаклѣ, который, по характеру пьесы и по игрѣ, относить васъ къ провинціи, да и въ провинціи очень часто публика навѣрно развитѣе, по крайней мѣрѣ, въ первыхъ рядахъ креселъ и въ ложахъ бенуара и бельэтажа. Когда въ Петербургѣ, въ началѣ семидесятыхъ годовъ, клубъ художниковъ жилъ бойкой жизнью, но уже по публикѣ не отличался особенной порядочностью, то очень многіе петербуржцы возмущались и называли и считали этотъ клубъ "Богъ знаетъ чѣмъ". Но стоило и тогда еще сравнить его съ артистическимъ кружкомъ въ Москвѣ (а онъ десять лѣтъ тому назадъ считался выше, чѣмъ теперь): разница была поразительная, и всего болѣе по составу публики. Исторія московскаго артистическаго Кружка можетъ показать, какъ здѣсь трудно поддержать что-нибудь на извѣстной умственной и художественной высотѣ. "Кружокъ" устроенъ былъ по очень хорошей программѣ. Первоначально въ него собирались дѣйствительно артисты, художники всякихъ спеціальностей: музыканты, актеры, беллетристы. Домъ помѣщался на Тверской, былъ не очень обширенъ, но совершенно достаточенъ для небольшихъ сборищъ, чтеній, иногда танцевъ. Каждый вечеръ вы могли, поработавъ, или изъ театра, заѣхать въ клубъ и найти тамъ непремѣнно нѣсколько знакомыхъ членовъ изъ литературнаго и артистическаго міра Москвы. Но потомъ клубъ перемѣнилъ помѣщеніе и превратился въ какую-то антрепризу. Устроитель спектаклей, актеръ Малаго театра, сдѣлался настоящимъ антрепренеромъ и подрядчикомъ, распоряжавшимся самовольно. Зрѣлища съ ихъ расходами, большой труппой и всякими другими подробностями вызывали и необходимость большихъ сборовъ. Повалила всякая публика; въ члены "Кружка" также принимались люди безъ всякаго разбора, неимѣющіе ничего общаго съ интеллигенціей, съ умственнымъ или художественнымъ трудомъ. А вотъ, въ нѣсколько лѣтъ изъ хорошаго интеллигентнаго клуба въ родѣ тѣхъ, какіе существуютъ въ Лондонѣ, "Кружокъ" превратился въ частную плоховатую драматическую сцену, лишился порядочныхъ постоянныхъ посѣтителей, сдѣлался только обычнымъ пріютомъ, особенно постомъ, провинціальныхъ актеровъ. Два года тому назадъ, открыты были тамъ постоянный драматическіе курсы; но и это все-таки не подняло нравственнаго кредита "Кружка" въ глазахъ болѣе избранной публики. Исторія довольно печальная, но она показываетъ также, что литературно-художественный міръ Москвы не чувствуетъ солидарноcти, что онъ недостаточно проникнутъ потребностью въ такомъ центрѣ, гдѣ бы происходило постоянно общеніе идеи, интересовъ, вкусовъ. Это похоже на исторію каждаго нашего учрежденія, кружка, общества. И Петербургъ не имѣетъ и до сихъ поръ литературнаго клуба, несмотря на его громадный писательскій персоналъ. И въ обыкновенное время, даже въ разгаръ сезона, въ Москвѣ рѣшительно некуда поѣхать, если вы желаете попасть въ сферу людей, занимающихся умственными и художественными интересами. Въ одну изъ прошлыхъ зимъ профессора и ихъ ближайшіе знакомые согласились являться по субботамъ въ дворянскій клубъ, но и это продолжалось всего одну зиму.
Дворянскій клубъ представляетъ собой почта то же, что въ Петербургѣ "Благородное собраніе". Въ него ѣздятъ помѣщики средней руки, чиновники, офицеры, адвокаты, состоятъ его членами и нѣсколько профессоровъ; но чисто мужская доля времяпрепровожденія -- карточная. Въ осенній и зимній сезонъ все среднее общество Москвы собирается на музыкально-танцовальные вечера по средамъ, на балы и маскарады. Тутъ всего ярче виднѣется физіономія губернскаго города, эта та же Рязань, Калуга, Орелъ или Владиміръ, только увеличенные къ нѣсколько разъ. Вмѣсто двухсотъ человѣкъ вы можете иногда находить и до полутора тысячъ. Настоящаго свѣтскаго изящества вы тутъ не ищите, хотя и много женскихъ туалетовъ съ претензіями. И по составу мужской публики всѣ эти вечера, балы и маскарады довольно-таки низменнаго уровня. Въ этомъ клубѣ нѣтъ даже особой гостиной въ его обыкновенномъ помѣщеніи, которая бы предназначалась для бесѣды, ничего подобнаго знаменитой когда-то "чернокнижной комнатѣ" англійскаго клуба.
Да и англійскій клубъ живетъ только традиціями, гораздо менѣе, чѣмъ даже Малый театръ. Теперь время не дворянскихъ затѣй и сословной пышности. Англійскій клубъ, правда, помѣщается все въ томъ же домѣ, откуда онъ временно переѣзжалъ, комнаты тѣ же и внѣшній порядокъ, и игра въ карты, и обѣды; но все это уже тронулось; съ трудомъ вы найдете нѣсколько старичковъ, носителей прежней барской идея; они всѣ на перечетъ. Разговоритесь съ ними, и они вамъ съ горечью будутъ передавать печальные итоги вырожденія. Всѣ ихъ сверстники перемерли. Въ клубъ попадаютъ уже, по ихъ понятіямъ, "разночинцы", евреи-подрядчики, хозяева банкирскихъ конторъ, присяжные повѣренные, всякій такой народъ, какому лѣтъ сорокъ тому назадъ нечего бы было и дерзать проникать въ англійскій клубъ. Да и спеціальностей такихъ не существовало. Правда, постомъ еще варятъ знаменитую уху; но обѣды уже не славятся, о нихъ не толкуетъ уже весь городъ. За два рубля вы гораздо лучше поѣдите въ какомъ-нибудь Эрмитажѣ, чѣмъ за обыкновеннымъ общимъ обѣдомъ англійскаго клуба. Художественное описаніе, какое читатель найдетъ въ романѣ графа Л. Н. Толстаго, "Анна Каренина", гораздо выше дѣйствительности. Англійскій клубъ уже не производитъ такого впечатлѣнія тоннаго барскаго комфорта. Сплошь и рядомъ слышите вы отъ людей, состоящихъ тамъ членами, что они задаромъ платятъ свои членскіе взносы и вовсе не пользуются клубомъ. Кромѣ картежниковъ, да людей, которыхъ тщеславіе тѣшится званіемъ члена англійскаго клуба, врядъ ли кого-нибудь онъ привлекаетъ. Не слышится и оживленныхъ разговоровъ, не завязывается преній, какъ въ былое время, потому что университетъ и литература стоятъ вдали отъ этого клуба; и сословные мозги нуждаются въ постороннемъ возбужденіи.
Вотъ куда расплывшаяся на цѣлые десятки верстъ Москва ѣздитъ за набиваньемъ своего досуга ѣдой, картами, танцами и сплетнями. Чего-нибудь своеобразнаго, чисто-мѣстнаго, указывающаго на оригинальность вкусовъ и привычекъ общежитія я, право, что-то не вижу. Нельзя считать своеобразной чертой развившуюся во всевозможныхъ кружкахъ страсть къ театральному дилеттантству. Тоже самое мы видимъ и въ Петербургѣ. Здѣсь существуютъ цѣлыхъ два частныхъ помѣщенія для спектаклей, настоящія театральныя залы, хотя и очень маленькія. Это театръ Секретарева и театръ Нѣмчинова. Въ сезонъ они почти каждый день нанимаются какимъ-нибудь обществомъ любителей. Играютъ и въ дворянскихъ свѣтскихъ сферахъ, играютъ молодые купцы и купчихи, прикащики, студенты, курсистки, воспитанники техническаго училища, гимназисты, офицеры, играютъ рѣшительно всѣ. Но это море дилеттантства не выдѣляло до сихъ поръ еще ничего сколько-нибудь выдающагося. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ сложилось цѣлое общество любителей драматическаго и музыкальнаго искусствъ, заработало довольно хорошій уставь, имѣетъ право до сихъ поръ давать спектакли и концерты круглый годъ въ неограниченномъ числѣ вечеровъ. Сначала оно еще жило и даже заставляло о себѣ говорить, но вотъ уже второй годъ, какъ это общество существуетъ болѣе на бумагѣ; если собирается, то, вѣроятно, для однихъ только толковъ. Концерты оно еще изрѣдка даетъ и спектакли почти совсѣмъ заглохли. Этотъ фактъ тоже поучителенъ, въ родѣ исторіи артистическаго кружка. Всѣ играютъ, стремятся въ любители, интригуютъ, ссорятся, тратятъ деньги, находятъ даже платящую публику, а все-таки не могутъ образовать никакого прочнаго артистическаго товарищества, вести дѣло посерьезнѣе, учиться, соединить свои упражненія съ теоретическимъ и практическимъ преподаваньемъ. Еще въ свѣтѣ задаются иногда благотворительные спектакли на французскомъ языкѣ, хотя по внѣшности, то-есть по публикѣ и отчасти по исполнителямъ, сколько-нибудь интересные. Но остальные спектакли, хотя имя имъ и легіонъ, почти всегда чрезвычайно тусклы, неумѣлы и вялы до-нельзя. Поневолѣ вы поѣдете искать болѣе характерныхъ проявленіи московскихъ инстинктовъ куда-нибудь за черту города, въ паркъ, на тройкѣ, въ увеселительныя заведенія въ родѣ "Яра" или "Стрѣльны". Тамъ, съ осени и до лѣта, раздается пѣніе цыганъ и русскихъ пѣвицъ, такъ не смолкаютъ кутежи. Но и они лишились въ послѣднія двадцать лѣтъ прежнихъ своеобразныхъ особенностей. Это то же самое, что въ Петербургѣ "Ташкенты", "Самарканды" и "Дороты", только погрубѣе, съ большей опасностью для случайныхъ посѣтителей наткнулся на какой-нибудь скандалъ. Прибавьте къ этому то, что я говорилъ о московскихъ трактирахъ въ первомъ моемъ письмѣ и вы составите себѣ довольно вѣрную картину того, какъ наполняютъ свои досуги всѣ тѣ, жому можно тратить деньги. Картина выходитъ, какъ сами ни согласитесь, такая же, какъ въ каждомъ большомъ губернскомъ городѣ.
Всѣмъ нужно куда-нибудь дѣться: однимъ отъ совершеннаго бездѣлья, другимъ отъ утомительной, однообразной работы, третьимъ отъ нормальной потребности смѣнить трудъ отдыхомъ. И если людямъ обезпеченнымъ, богатымъ, добывающимъ себѣ деньги всякими легкими способами, тоже не выдти изъ извѣстной однообразной колеи московской жизни, то все-таки они не должны очень биться, ломать голову надъ средствами къ жизни. Землевладѣльцы и домовладѣльцы пользуются постоянной рентой; купцы, фабриканты, директора банковъ, всякіе спекулянты -- все это заработываетъ крупные куши и живетъ, спекулируя на самыя выдающіяся потребности города. А каково здѣсь живется серьезнымъ работникамъ, тѣмъ, которые должны довольствоваться одной десятой, а то и меньше широкихъ заработковъ и доходомъ равныхъ рантьеровъ и ловкихъ дѣльцовъ? Не мѣшаетъ поговорить здѣсь и объ этомъ подробнѣе. Въ первомъ письмѣ я тронулъ только духовную сторону того, что составляетъ московскую интеллигенцію; но вѣдь все это -- люди, у нихъ есть потребности, и они желаютъ также сносно жить, имъ также необходимъ отдыхъ. Уже изъ того, что я сказалъ о литературной жизни Москвы, прямо вытекаетъ, что здѣсь пишущему люду не можетъ быть особенно хорошо. Рынокъ маленькій, стало быть, и спросъ не великъ. Только самое крошечное меньшинство пользуется правильнымъ и постояннымъ заработкомъ, но и онъ сравнительно ниже петербургскаго, а о такихъ цѣнахъ, которыя существуютъ уже въ петербургской прессѣ на постоянныхъ сотрудниковъ: передовиковъ, фельетонистовъ, даже репортеровъ, здѣсь даже я рѣчи быть не можетъ. Если въ толстыхъ журналахъ поддерживаются почти тѣ же цѣны, то это благодаря примѣру Петербурга. Онъ даетъ толчокъ, онъ устанавливаетъ размѣры гонорара. Профессоръ точно также, еслибы онъ хотѣлъ поднять свой заработокъ, не найдетъ здѣсь достаточно занятій такъ легко, какъ въ Петербургѣ; много, много три, четыре человѣка имѣютъ по двѣ каѳедры, какъ, напримѣръ, одинъ изъ профессоровъ университета, состоящій также въ то же самое время и профессоромъ въ петровской земледѣльческой академіи. А между тѣмъ, нѣтъ никакихъ приспособленій, товарищескихъ и корпоративныхъ складчинъ и обществъ, позволяющихъ трудовому человѣку тратить меньше: ни интеллигентнаго клуба, ни дешевыхъ табль-дотовъ, ни читаленъ, ни увеселительныхъ какихъ-нибудь кружковъ. Нѣсколько лѣтъ тому назадъ завелись здѣсь обѣды разъ въ мѣсяцъ въ родѣ петербургскихъ литературныхъ обѣдовъ. На нихъ бывали профессора, адвокаты, литераторы, но и это не пошло; теперь они прекратились сами собой, безъ всякаго внѣшняго давленія. Говорятъ, отъ того, что будто бы большинство стало тяготиться тѣми разговорами и преніями, какіе бывали на этихъ обѣдахъ. Если оно такъ, то это указываетъ, до какой степени мала здѣсь даже въ интеллигентныхъ кружкахъ потребность въ общительности, въ обмѣнѣ мыслей, въ горячей бесѣдѣ, въ принципіальныхъ преніяхъ, которыхъ прежде не сторонились люди даже враждебныхъ лагерей.