-- У него такая clientèle! -- заметила кисло-сладким голосом maman.
-- Ах, уж и не говорите! -- отозвалась с живостью Булатова, и ее губки распустились в добрую мину полупритворного недовольства. -- Вы не поверите: что это за ярмарка каждый день, с раннего утра. Сережа, по-моему, набирает слишком много дел. Надо бы, мне кажется, и отдохнуть, и почитать, и побыть в другом обществе. Я ему говорю: ты совсем очерствел с твоими приказными да гостинодворцами! Ведь не в том только счастье, чтобы защищать как можно больше, это -- не ремесло...
Как она мне нравилась, произнося этот материнский обличительный спич, где чувствовалось столько любви, заботы и здравого смысла.
-- Правду ли я говорю? -- обратилась она вдруг ко мне, и ласковые ее глаза заискрились.
-- О, да! -- вырвалось у меня так искренно, что maman кинула на меня многозначительный "regard oblique".
-- Так что вы и не видите вашего сына целые дни? -- спросила она у Булатовой.
-- Целые дни; встает он поздненько; для такого дельца (она при этом мило усмехнулась) надо бы -- пораньше. Бедные просители ждут-ждут, заберутся часу с восьмого. Сережа наскоро переговорит кое с кем, иногда не забежит и ко мне, торопится в суд и защищает там до вечера; обедает очень редко дома, а вечера проводит Бог знает как: в балете, в клубе, со своими судейскими приятелями...
Булатова остановилась, перевела дух, покачала головой и опять заговорила. Голосок ее переливался, точно какой клубочек, и, слушая, не хотелось вовсе прерывать ее. Видно было также, что ей очень приятен разговор о сыне и что она будто пользуется редким случаем поболтать о таком задушевном предмете.
-- Вы, стало быть, все одни? -- заметила сухо maman.
-- Да, -- ответила Булатова с добродушным вздохом. -- Сережа ведь такой характерный. Сам со мною не сидит, а знакомых моих разогнал.