XVIII
Я поехала в окружной суд с Машенькой Анучиной и ее матерью.
Булатов не мог знать про это. Я не видала его матери и ничего ей не писала. Машенька так помирилась с "важнюшкой", что для нее это путешествие в суд было каким-то праздником. Она всю дорогу болтала без умолку и заранее волновалась:
-- А вдруг как он сконфузится, увидавши нас? Он смел, но на каждого смельчака может напасть такой стих...
Признаюсь, и я не совсем была спокойна; скажу даже больше: меня щекотало какое-то детское ощущение, тоскливое и приятное. Когда возок въехал на широкий двор, я заторопилась выходить. Нас высадил важный-преважный швейцар. Мы прошли большими сенями со множеством вешалок и отставных унтер-офицеров -- сторожей. Машенька все шептала мне:
-- А вдруг мы с ним столкнемся на лестнице? Беда!
Эта "беда" ей особенно удалась, так что я рассмеялась, хотя на сердце у меня продолжало щекотать. Мы стали подниматься по круглой лестнице с красным сукном. Я слыхала и читала, что в наших присутственных местах так грязно и мрачно, а эта лестница -- препорядочная; ее розовые стены смотрят превесело. В нише поставлена статуя правосудия с очень шикарным шиньоном.
-- Посмотри-ка, -- сказала мне Машенька, -- напротив, на другой лестнице, статуя-то совершенно такая же. Разве одной мало показалось?
-- Это, мой друг, для симметрии, -- ответила я успокоительным тоном, но никак не могла добиться у самой себя, -- зачем понадобилось две совершенно одинаковых статуи?
Вероятно, в самом деле "для симметрии", а воображения на другую статую не хватило.