Мы вошли в довольно узкий коридор, уже порядочно набитый всяким народом: купцами, молодыми людьми в вицмундирах, женщинами в капорах и даже тулупах... Сквозь группы проскользали чиновники, с шитыми воротниками и цепями на шее. Один из них с красным и широким лицом, имел озабоченный вид и говорил зараз с несколькими лицами.
-- Это пристав, -- шепнула мне Машенька и остановила его на ходу.
Озабоченное красное лицо распрямилось и силилось улыбнуться.
-- Посадите нас получше, только не очень близко к перилам, -- сказала ему Машенька с комическою обстоятельностью.
-- Пожалуйте, -- кивнул нам, задыхаясь, пристав и повел по коридору до небольшой комнаты, где у двери с несколькими ступеньками стоял сторож.
Пристав пожелал, вероятно, исполнить свою обязанность перед "дамами" с особым рвением. Он протеснил нам не без труда дорогу до третьей скамьи от барьера. Машенька торжественно отблагодарила его, и мы расселись, занявши почти всю скамью. Возле меня в углу примостилась старуха, в поношенном драдедамовом салопце, в купеческой головке, повязанная под горло белым платком, который покрывал совсем уши. Лицо у нее было маленькое, морщинистое. Она то и дело мигала и отирала глаза пестрым ситцевым платком, бережно держа его в руке сложенным в несколько раз. Старушке было очень неловко сидеть, и она пугливо взглядывала на меня. Я подвинулась и сказала ей:
-- Вам тесно?! Сядьте попросторнее.
Она усмехнулась и проговорила несколько дрожащим тихим голосом:
-- Благодарствуйте, сударыня. Мне, ничего, просторно... Народу седни сколько нашло. Все это Сергея Петровича слушать...
Слова эти задели меня. Машенька их не слыхала.