-- Говорите, говорите! -- ответила за меня Машенька. Она слышала весь рассказ и шепнула мне: -- Какой счастливец! Во всем-то ему везет!
Я дотронулась до руки старушки и головой попросила ее продолжать.
-- Ну, и приговорил мировой енерала к сторублевому штрафу... да-с! Он, известно, в большую ярость пришел и в съезд жаловался. Ну, и в съезде опять то же: Сергей Петрович еще пуще его отбрил, а его там уж двое защищали; мошна велика, да правды-то за ним не было. Опять он виноватым оставлен и сторублевую с него взыскали. Да еще, сударыня вы моя, окромя этого штрафу присудили выдержать на дому целую неделю. Ну, енерал-то на стену полез!.. Такому барину долго ли на маленького человека невесть что взвести, когда нутро-то ему от злобы разжигает? Ни мало ни меньше, как подал в суд на Васю: якобы, то есть, он украл у него пакет с билетами какими-то, как еще на службе-то у него артельщиком состоял. Билетов прописал на несколько тысяч... И так все подведено было, матушка, что за Васей-то архангела прислали и засадили в острог! Что мои старые глаза в те поры слез выплакали!.. Вася мне говорит: идите вы, маменька, к Сергею Петровичу, он меня не выдаст. Побрела я к моему голубчику, -- и в ноги ему... Он меня сейчас это подхватил и на стул сажает. И к Васе-то в острог мигом прибыл и почитай кажинный день ездил и бумаги всякие писал. Кабы не он, морили бы они Васю еще с полгода. Ну, и судный день пришел... За меня-то Вася оченно уж сокрушался: вы, говорит, маменька, не ходите в присутствие; я Сергея Петровича просить буду, чтобы он, то есть, вас к делу не припутывал, хоша бы и за мою невинность ответ держать. А Сергей-от Петрович на том и стоял, что мне беспременно нужно гг. судьям все рассказать, что у меня в памяти осталось, -- куда Вася ходил, примерно в такой-то день, и носил ли что и об чем толковал со мною. Ничего, сударыня; Господь подкрепление мне послал, отстояла я перед гг. судьями и сама диву далась: откуда это у меня речи берутся? Другой-то енеральский стряпчий все меня сбить норовил, да нет -- я ему на все его каверзы ответ держала... И то есть, так разливался наш соловушко в эфтот раз, так разливался... Я навзрыд заплакала; уж и не к месту было перед всем синклитом, да не сдержала чувств своих. Небось и гг. судей слеза прошибла. Васю моего "аки ризу убелил", вот как в писании говорится. Эти заседатели-то присяжные больше получасу не толковали; приходить их набольший с листом, и там стоит: неповинен ни в какой краже. Так я и бухнулась перед Сергеем Петровичем. Он меня опять подхватил и в обе щеки целует, голубчик; и у самого на глазах слезы. Этакой радости в жисть свою не имела...
Старушка глубоко вздохнула, вытерла глаза платком и, обернувшись ко мне побольше лицом, промолвила:
-- Благодетель он наш великий! И неугасимая лампада у меня перед иконой Смоленской Одигитрии денно и нощно за здравие раба божия Сергия...
Мне стало особенно тепло от слов старушки. Я не ожидала такой безыскусственной и глубокой искренности. Я счастлива была за Булатова, но не сумела бы продолжать беседу в том же тоне, если б старушка не заговорила опять под шум залы:
-- Ну вот, сударыня, Вася-то мой и вышел чист, как голубь. Ведь ноньче не то, что по-старому: оставили, мол, в сильном подозрении, то есть, мол, поймать не пойман, а и честным человеком тоже нельзя назвать. Вышел правым из суда -- тебе всякий почет. Вася мой сейчас же место еще лучше прежнего достал, да и тут Сергей Петрович рекомендацию дал. Дела-то у Васи по горло, -- целый день на ногах; а я, сударыня, прежде-то торговлю непущую вела, да плоха уж я совсем стала: и не досмотрю, и не дослышу. Без дела-то сидеть тоже одурь берет. Вася-то у меня грамотей большой, ведомости все читает, и пуще всего, что в судах делается. Ему бы только Сергея Петровича послушать, да служба-то не пускает. И говорит он мне: вы бы, маменька, когда слабости большой в себе не чувствуете, для развлечения в окружной суд похаживали, Сергея Петровича послушали бы и мне бы рассказали, как дело было... Ну, и полюбилось мне, сударыня, сюда ходит... Вася в ведомостях прочтет и говорит: "Вот во вторник наш голубчик будет мужичка защищать, от каторги его спасет; вот бы, маменька, послушать!" Я с великой радостью... Всего-то присутствия не высижу иной раз: калачика перекусишь, а все тебя тошнить почнет... А уж коли голубчик наш речь держит, я хоть пять часов сряду, глаз не смыкаючи, просижу.
Шум и говор в зале вдруг смолкли, и старушка моя остановилась, нагнув голову. Мы с Машенькой тоже встрепенулись. Я только тут оглянула обстановку судилища. Все мне показалось очень нарядно. Я видела парижские ассизы, и они оставили во мне впечатление чего-то мрачного, пыльного и затхлого...
Тот самый пристав с красным лицом, который рассаживал нас, показался из левой двери, в глубине залы, и крикнул:
-- Господа, суд идет!