Так понимала дело и моя старушка.
Начал говорить Булатов. Тишина сделалась еще торжественнее. Мы, все три, не спускали с него глаз. Он стоял в пол-оборота: лицом наполовину к присяжным, наполовину -- к публике. Правую руку заложил он за жилет, который так смущал меня, а левой сделал движение, как бы приглашая залу к особенному вниманию. Заговорил он тихим, очень тихим и слащавым голосом, точно какую проповедь. Я через несколько фраз поняла, зачем он так начал. Вступление построил он на общей мысли о темных сторонах нашего старопомещичьего быта и о корыстолюбивых инстинктах, которые всплывают наружу и кишат всегда около большого наследства. Он хотел отвлечь внимание присяжных от личности своего клиента. Купцы и мещане сначала было жадно прислушивались, но очень скоро лица их приняли недоумевающее выражение; некоторым захотелось даже зевнуть. Булатов заметил это. Он переменил тон и пустился в разные опровержения доказательств прокурора. Это ему удавалось очень часто и всякий промах противника он поддевал с едкостью, от которой в публике шел саркастический гул. Председатель сделал нам даже выговор. Всю эту "казуистику" я бы ему простила, коль скоро он раз взялся оправдывать подделывателя подписей. Но то, что французские адвокаты называют "péroraison", совершенно расстроило меня. Тут заслышались какие-то дрожащие ноты, явился фальшивый тон голубиной мягкости и всепрощения, вперемешку с отступлениями и выгораживаниями своей личности, с намеками на то, что он, Булатов, не может же защищать человека, которого не считает честным. А старание-то его и показывало, что он вовсе не убежден в невинности подсудимого. Конечно, каждый из синих кафтанов чувствовал это своим чутьем так же хорошо, как и моя старушка. Конец речи я прослушала с опущенными глазами. Мне совестно было взглянуть направо или налево, хотя я прекрасно знала, что Машенька не подметила в речи всей той фальши, которая раздражала и огорчала меня.
XXI
"Péroraison" кончилось ловкой, актерски-сказанной фразой об относительности всех преступлений вообще и о проницательном беспристрастии присяжных.
Я оглянула залу. Некоторые лица были возбуждены, -- больше все мужские. Видно было, что мужчинам понравилась бойкость конца речи.
-- Кончил, сударыня, -- прошептала мне старушка.
Машенька, как кажется, была в недоумении, но, сделавши маленькую гримасу, сказала с ударением:
-- Что и говорить! Жюль Фавр!
Нам со старушкой было так неловко, что мы продолжали смотреть в разные стороны. Булатов, покончивши речь, поговорил опять с подсудимым. Оба они улыбались. Вскоре за уходом присяжных он скрылся из залы.
-- Мы будем дожидаться? -- спросила меня Машенька.